Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Князь Джезуальдо да Веноза[101], аутсайдер во всех отношениях, не укладывается в современные социологические категории. В основном композиторы происходили либо из мелкобуржуазной прослойки среднего класса, либо из собственной гильдии. Бах, Моцарт, Бетховен, Брамс были детьми из простых, скорее даже бедных, музыкантских семей, и Штраус был сыном горниста. Вагнер происходил из полудилетантской богемы, к которой причислял себя его отчим. С некоторым преувеличением во всех этих случаях можно говорить о секуляризация сферы бродячих музыкантов. Музыкальным производством, по-видимому, занимались люди, которые, прежде чем стать композиторами, уже принадлежали к так называемым третьим лицам, на которых буржуазное общество полностью возлагало занятие искусством; Гендель – типичный тому пример. Даже он, при всей своей славе в богатой Англии, был лишен прочного буржуазного положения, у него были свои ups and downs[102], как и у Моцарта. Если кто-то захотел бы установить связь между субъективным происхождением и социальным смыслом музыки, то понятие третьего лица, обретавшегося чуть ли не на положении прислуги, помогло бы объяснить, почему музыка в качестве «услуги» для господ так долго и беспрекословно подчинялась предписанным ей социальным целям. Пятно бесчестья и безродности, лежавшее ранее на бродячих музыкантах, обратилось в покорность перед благодетелями, которая в литературе проявлялась всё-таки не столь откровенно; marginal existence[103], которое долгое время вынуждало довольствоваться крохами с господского стола и не позволяло найти место в отлаженном буржуазном трудовом процессе, было особым социальным предназначением музыки с точки зрения тех, кто ее производил. Вплоть до конца XIX века, то есть в развитом капиталистическом обществе, композиторы анахронистически оставались в этой ситуации, так как их произведения, давно уже ставшие товаром на рынке, из-за отсталого законодательства в области авторского права не приносили им достойного дохода, тогда как театры богатели за их счет. Такова была, в частности, судьба Вагнера в годы эмиграции. Эрнст Ньюман справедливо отметил, насколько лицемерны упреки в расточительстве в адрес Вагнера, не вылезавшего из долгов. Десятилетиями буржуазное общество лишало его буржуазной прибыли от «Тангейзера», «Лоэнгрина» и «Летучего голландца» – ее присваивали себе немецкие оперные театры. Среди знаменитых композиторов официальной музыкальной культуры Пуччини и Штраус, вероятно, были первыми, кто капиталистически реализовал свою продукцию; до них Россини, Брамс и Верди смогли стать по крайней мере зажиточными, Россини – благодаря протекции Ротшильдов. Общество контролировало музыку, держа композиторов на короткой и отнюдь не золотой цепи; положение потенциального просителя совершенно не благоприятствует социальной оппозиции. Вот почему так много радостной музыки. Даже если обратиться к сфере, в которой более всего можно было бы ожидать социальной дифференциации музыки, к сфере рецепции, в ней едва ли обнаружится убедительная взаимосвязь между вещью и идеологической функцией. Ввиду бессознательной и предсознательной природы воздействия музыки на большинство людей и того, как сложно передать это воздействие словами, его эмпирическое исследование оказывается рискованным делом. Конечно, можно было бы составить какое-то мнение, предложив опрашиваемым выбрать из простейших фраз – от «мне очень нравится» до «мне совсем не нравится» – свою или же собрав данные о привычках слушателей из разных социальных слоев: какие радиопрограммы они предпочитают. Хотя пока что у нас нет данных, подтверждающих скупые заявления, кажется очевидной гипотеза, что соотношение между типами музыки и социальным расслоением в определенной мере соответствует возобладавшей в культурной атмосфере оценке музыкальных типов и уровней, тому престижу, который в них аккумулирован. При постановке проблем такого рода, в силу огрубления, сопутствующего процедурам опроса, неизбежно упрощаются, до содержащейся в них сути, и подобные гипотезы, так что в итоге получается что-то вроде: high brow музыка для высшего класса, middle brow – для среднего класса, low brow[104] – для тех, кто находится у основания социальной пирамиды. Нельзя не опасаться, что эмпирические результаты будут мало чем отличаться от подобных заключений – стоит лишь авторитетному жюри разработать своего рода ценностную иерархию музыки, которая, впрочем, никак не согласуется с подлинным качеством, как она тут же обнаружится в иерархии слушателей. Высококультурная публика, образованная и состоятельная, наслаждалась бы гуманистическим посланием Девятой симфонии, или погружалась в любовные терзания знати, как в «Кавалере розы»[105], или стекалась в Байройт. Люди более скромного достатка, но с буржуазным классовым сознанием и склонностью к тому, что они зовут культурой, отзывчивы на развлечения более высокого ранга, на оперу XIX века, на такие излюбленные вещи, как сюиты из «Арлезианки»[106], менуэт из моцартовской Симфонии № 39, на Шуберта в аранжировке, интермеццо из «Сельской чести»[107] и т. п. Дальше всё это спускалось бы ниже и ниже в дурную бесконечность, через украшенную гамсбартами[108] псевдонародную музыку для сельской местности вплоть до ада юморесок. Пара-другая слушателей, не ищущих развлечений, по-видимому, были бы распределены в этой схеме так, как предполагает их типологическое описание. |