Онлайн книга «Введение в социологию музыки»
|
Как бы ни стремилась она укрыться от динамики построения композиции в негативной вечности, она всегда является результатом овеществленного сознания потребителей, окаменевшим инвариантом тональности и прогрессивных моментов. Если бы ей уделили то микрологическое внимание, которого она требует больше, чем автономное искусство, которое становится таковым, позволяя сущности выразиться в явлении, то в ее идиоматике выявили бы следы исторической эволюции производительных сил. В так называемой моде эта эволюция сводится к видимости вечно нового в вечно том же самом. Парадокс моды состоит не в резкой смене тенденций, как то подсказывают предрассудки, а в едва заметных вибрациях исторического развития в самом средоточии косного; мода – это бесконечно медленное, представленное в виде внезапной перемены. Однако в пределах больших временных отрезков скачкообразные причуды скрытой неизменности проявляются как замедленное подобие динамики. К примеру, композиционную тенденцию к хроматизмам, выразившуюся в развлекательной музыке конца XIX века в хроматических призвуках, приписывают не поспевающему за ней сознанию, буквально превращая сущностное в привходящее. Такие глубинные процессы – нечто большее, чем простые заимствования у высокой музыки: это маленькие победы производства над распространением и потреблением. Кстати, именно в легкой музыке можно было бы проследить примат производительных сил вплоть до материального базиса. Как бы ни насаждался джаз сверху, он едва ли нашел бы такой отклик, если бы не отвечал какой-то общественной потребности. Она, в свою очередь, обусловливается уровнем технического прогресса. Необходимость приспособления к механизации производства, очевидно, требует и в свободное время нейтрального воспроизведения конфликта между механизацией и живым телом. Так символически празднуется своего рода примирение между беспомощным телом и машинерией, человеческим атомом и насилием коллектива. Формы и тенденции материального производства простираются далеко за его пределы и его буквальные нужды. Конечно, эта зависимость от уровня техники неразрывно связана с производственными отношениями в обществе. Социальное превосходство материальных условий труда над индивидами столь велико, а шанс на самоутверждение последних столь невелик, что они идут на попятную и в своего рода мимикрии уподобляются неизбежному. Идеологии, когда-то цементировавшие массы, сводятся теперь к воспроизведению наличного, отказываясь возвышать, или обосновывать, или даже отрицать его. Отголосок культурной индустрии в субъективной массовой культуре – это своего рода игра «Монополия». Сама абстрактность и неадекватность отношений между социологическим и музыкальным аспектами нуждается в обосновании. Что бы закосневшая доктрина диамата[334] ни внушала своим верноподданным, в произведениях искусства общество не отражается напрямую, конкретно зримо, говоря жаргоном этой доктрины: реалистически. Иначе между искусством и эмпирическим бытием не было бы никакой разницы; эту разницу в конечном итоге вынуждены проводить и идеологи диамата, отводя под искусство и культуру отдельные ведомства. Хотя самые возвышенные эстетические качества сохраняют общественный вес, их историчность является вместе с тем и социальной. И всё-таки общество вторгается в них лишь опосредованно, зачастую через скрытые формальные компоненты. Последние обладают своей собственной диалектикой, в которой, правда, отражается и реальная диалектика. В свою очередь, теории следует помнить о том, что общественное восприятие не совпадает по смыслу с музыкальным содержанием, как и с содержанием общественным, зашифрованным в нем. Тот, кто это отрицает, создает настолько трезвую социологию музыки, что тем самым впадает в пьянящие фантазии официальных постановлений. Удовлетворительное общественное учение о надстройке должно не довольствоваться thema probandum[335] о ее зависимости, но еще и постичь всю сложность – духа, обособившегося от общества, а в конечном счете и разделения между низким и так называемым интеллектуальным трудом. Хотя даже автономная музыка, благодаря этому разделению, занимает свое место в общественном целом и носит на себе его каинову печать, ей внутренне присуща идея свободы. Причем не просто свободы как художественного выражения, но в габитусе сопротивления тому, что извне навязывает ей общество. Хотя идея свободы, средство борьбы буржуазии за равноправие, исторически выходит за эти рамки, истоки ее – в базисе. Но структуры того, в чем она подобна обществу и в чем она в общественном плане ему противостоит, настолько сложны, что яркие параллели неизбежно отдают произволом политических лозунгов. Общественное значение автономной музыки, как любого современного искусства, заключается прежде всего в ее дистанцированности от общества; важно распознать ее и по возможности дедуцировать, не обманываясь в духе социологизма насчет близости отдаленного и непосредственности опосредованного. Именно такую границу общественная теория предписывает социологии музыки в отношении ее собственного предмета – выдающихся композиций. В совершенно автономной музыке обществу в его существующем виде сопротивляются, отвергая притязания на господство, замаскированное в производственных отношениях. То, что общество могло бы вменить в вину серьезной музыке как своему негативу, ее бесполезность, одновременно является отрицанием общества и в качестве таковой конкретно соответствует состоянию отрицаемого. Поэтому социологии музыки нельзя интерпретировать музыку так, как если бы она была лишь продолжением общества иными средствами. Легче всего прояснить общественный характер этого отрицания следующим образом: совокупность всего полезного и приятного, того, что отвергает автономия музыки, формирует нормативный канон и тем самым, на каждом уровне, своего рода позитивность. |