Онлайн книга «Экология страха. Лос-Анджелес и воображение катастрофы»
|
При каждом удобном случае Холдер противопоставлял благородную этику южнокалифорнийского спортсмена грубой жестокости типичного промыслового охотника или браконьера-плебея (и те и другие часто были иммигрантами или небелыми). Загонная охота на кроликов, например, описывается как «трусливая, жестокая игра», в то время как двадцать конных джентльменов и их борзые, напротив, занимаются «тяжелым, яростным, опасным спортом, заяц находится на открытой местности и имеет преимущество». Аналогично,
«Необычайная сложность» рельефа арройо и предгорий в Лос-Анджелесе была источником постоянных трудностей и небывалого азарта для новичков, привыкших к более пологому рельефу восточных охотничьих угодий. Холдер наделял охотников, готовых противостоять экстремальным условиям местных гор, почти мифическим статусом. «Нет более сложного вида спорта, – гордо заявлял он, – чем охота на оленей в Сьерра-Мадре без собак». Аналогичным образом, «предполагается, что рыболов из Южной Калифорнии – это любитель горных восхождений»[569]. Такая романтизация жизни на природе, конечно же, имела своей целью облагородить образ тех, кто в ней участвовал. Таким образом, тяжелая верховая прогулка по лесистому Арройо-Секо или долгое восхождение вдоль изрезанного русла Уэст-Форка, притока реки Сан-Габриэль, могли превратить тучных банкиров и затюканных женами риелторов в нахрапистые копии самого Теодора Рузвельта. Однако эта энергичная «жизнь на природе» со всеми ее неистовыми метаниями туда-сюда по сельской местности неизбежно приводила к социальному напряжению, поскольку вступала в противоречие с оседлой культурой большинства. «Часть удовольствия, – признавал Холдер, – заключалась в прохождении полосы препятствий из чужих дворов и садов». Напряженные столкновения с разъяренными овцеводами или владельцами цитрусовых ранчо были обычным делом, и Холдер был почти готов признать, что его высокодуховный спорт часто превращался в хулиганство. «Мы неминуемо загоняли дичь. Если это не был койот, лиса или дикая кошка, то это был китаец, осел или собака»[570]. В долгосрочной перспективе конное рузвельтовское дворянство было несовместимо с городами-садами и автомобилями. Освоение земли взяло верх над стилем жизни. По мере того как разрастающиеся пригороды поглощали дикие уголки, некоторые из наиболее романтичных представителей старой элиты переехали из Пасадены в Санта-Барбару, где до сих пор сохранился конный фарс испанской Калифорнии – богатые торговцы автомобилями, восседающие подобно «донам» на жеребцах с серебряной упряжью. Другие состоятельные любители активного отдыха просто перенесли свои охотничьи домики и засидки на уток в Сьерру и долину Империал, которые превратились в рекреационные колонии для элиты Лос-Анджелеса[571]. Другие сублимировали охоту в новое увлечение поло, которое пропагандировал Уилл Роджерс из своего роскошного поместья в Пасифик-Палисейдс. Но большинство представителей высшего света 1920‑х годов просто променяли кровавый спорт – со всеми его страстями и опасностями – на поле для гольфа и яхт-клуб. |