Онлайн книга «12 тайн»
|
— Старый школьный приятель, – коротко бросает Мадлен. – Мы два последних года проучились вместе, когда в школе Герцога Туикнемского соблаговолили начать принимать девочек в шестой класс. — Этого я не знал, – говорю я, когда мы оказываемся на усыпанной гравием подъездной дорожке. — Ну правда, Бен: нельзя отложить этот разговор до понедельника? Я беру Мадлен за руку и увлекаю к обочине. — Нет, нельзя. Вы должны начать говорить мне правду, всю правду. — Не знаю, о чем ты, – отвечает она, направляясь к подъезжающей машине. – Но знаю, что ты меня уже достал со своими угрозами. — А я знаю о ребенке Абигейл Лангдон, – говорю я. Мадлен останавливается. — Вам не приходило в голову рассказать мне о нем? Разве вы не уверяли, что старались всегда сделать как лучше для меня и моей семьи? Ярко-зеленые глаза Мадлен сверкают в свете уличных фонарей. — А тебе? Тебе не приходило в голову, что именно потому и не рассказывала? Стекло пассажирской дверцы опускается, и Мадлен просит водителя подождать ее буквально одну минуту. Она возвращается ко мне, и мы идем по изогнутой дорожке перед домом Ричардсонов. — У тебя уже была своя жизнь, – говорит она. – Когда именно мне следовало рассказать тебе о ребенке? — Сейчас, например, – говорю я. — Ну если ты настаиваешь, то пожалуйста! – отвечает она. – Срок суда над Лангдон и Фэрчайлд все время отодвигали. Их имена не раскрывали, но, конечно, все в округе – и в Хадли, и в Сент-Марнеме – были в курсе, кто они такие. Никто не знал, почему суд переносится, но среди журналистов ходили некие упорные слухи. Когда я пришла работать в «Ричмонд Таймс», мой редактор был со мной достаточно откровенен. В то время он пытался добыть неофициальную информацию у Королевской прокурорской службы, но там по-прежнему уверяли, будто задержка связана с подготовкой доказательной базы. Когда через несколько лет я перешла в общенациональное издание, это уже стало секретом полишинеля: одна из девочек была беременна. Дату суда переносили, чтобы она успела родить, чтобы ее беременность не повлияла на жюри в ту или иную сторону. Телефон Мадлен подает сигнал, и, бросив на него взгляд, она кладет его обратно в карман плаща. — Теперь мне точно пора, – говорит она, направляясь к своей машине. — Мы еще не закончили! — К сожалению, мне больше нечего тебе сказать. Я годами пыталась разыскать ребенка, но судебные запреты были такими жесткими, что узнать что-либо оказалось невозможно. — И чтобы эти скудные слухи не пропали даром, вы воспользовались моментом и подкинули их моей маме, чтобы подтолкнуть ее к действиям? — Ты передергиваешь. — Но вы же это сделали? — У нее и у самой были такие подозрения, но – да, я это сделала, и я была неправа, – отвечает Мадлен. – Ты доволен? Я была неправа. Я молчу. — Это подарило ей надежду. Ты видишь тут преступление? — Если это ее убило, то вижу, – отвечаю я. – И не надо прикидываться, будто вами руководило что-то, кроме желания раскопать интересную историю. — Мы с тобой оба журналисты, Бен. И точка, – говорит Мадлен, глядя мне в лицо. – Я позволила тебе писать о Клэр то, что ты хочешь, но не позволяла, чтобы ты, по своему обыкновению, рассматривал тему с миллиона разных сторон. Это не история о некоем воображаемом ребенке, и я не хочу, чтобы ты занимался этим направлением. |