Онлайн книга «Тайна лесного омута»
|
Она не верила в шалости мифических существ. Смерть не пахнет волшебством, она пахнет грехом и жестокостью. Именно здесь, в этом заповедном месте, где время словно застыло в янтаре лета, эти мысли особенно пугали. Внизу, на гравийной дорожке, появилась баба с большой лейкой. Она медленно поливала клумбы; вода, падая на цветы, сверкала россыпью бриллиантов. Тишина стояла такая, что слышно было, как льётся вода и где-то рядом жужжит шмель, запутавшийся в чашечке мальвы. Казалось, усадьба спит, оградив себя от внешнего мира высокими заборами и густыми липовыми и дубовыми аллеями. Но Настя знала: тишина старых поместий обманчива. Стены имеют уши, а старые грехи, как и старые деревья, пускают корни глубоко. Она провела рукой по раме. Дерево было гладким, отполированным поколениями ладоней. Её мать жила в этой комнате. Смеялась, плакала, смотрела в то же окно, ожидая сватов или вестей из города. Настя вдруг остро почувствовала своё сиротство. Не то, что осталось после смерти родителей и трагической гибели брата, а более глубокое, родовое. Она была здесь чужой и своей одновременно. Княжеская кровь звала её остаться, раствориться в этой красоте, забыть о счетах и долгах. Но кровь купца, закалённая в горниле выживания, требовала быть начеку. Правильно ли поступила мать, обучив детей всему, чему учили и её саму? Настя читала взахлёб, прекрасно играла на рояле, танцевала. Но дочь купца не могла войти в светское общество, а дочь княжны, воспитанная в дворянских традициях, не смогла стать своей среди купеческого сословия. А тем более сейчас, когда она, к удивлению всего города, сумела взять дело в свои руки и продолжить успешную торговлю вином. И какое общество примет «виноторговку»? Матушка была высокая, статная, имела, как все Засекины, прекрасный цвет лица — только немного бледный. Поэтому по тогдашнему обычаю она румянилась: ведь не нарумянившись куда-нибудь приехать значило бы сделать невежество. Отец провожал её взглядом и вздыхал: «Ваша матушка смолоду была писаная красавица». Она ввела порядки, к которым привыкла с детства, а отец не возражал, позволяя любимой супруге вести дом так, как ей хочется. Дети не смели прийти, когда вздумается, а приходили поутру поздороваться, к обеду, к чаю и к ужину — или когда позовут за чем-нибудь. Им не разрешалось говорить «за что вы на меня сердитесь»; говорили «за что вы изволите гневаться» или «чем я вас прогневала». Не говорили «это вы мне подарили» — это было нескладно, следовало сказать «это вы мне пожаловали, это ваше жалование». Даже чай пили не по-купечески, из блюдец, а по-светски — из чашек. Правда, купеческая традиция пить чай трижды в день прижилась и в их доме. В коридоре послышались шаги. Тихие, скользящие. Кто-то нёс поднос. Звякнуло фарфором. Настя отступила от окна. Нужно было привести себя в порядок. Дядя, князь, ждал её к завтраку. Надо обсудить Наташу — её вывоз в свет, покупку нарядов. Она подошла к зеркалу. Отражение показало молодую женщину в строгом платье, с серьёзным взглядом, но совсем не купчиху, а юную, вновь растерянную барышню, которая не так давно обращалась к городским извозчикам на «вы», приводя их в замешательство. В этом интерьере, среди позолоты и теней, она растеряла всё, что приобрела за последние полтора года. |