Книга Обсидиановый огонь, страница 98 – Айза Таллер

— Да, — ее лицо осветила улыбка. — Так меня тоже называли. Давно. Очень давно.

Она протянула руку и коснулась моего лица. Пальцы прошлись по щеке, заправив прядь грязных волос за ухо.

А потом наклонилась и поцеловала меня в лоб, как ребенка.

Я отшатнулась, но было поздно. От касания ее губ по телу прокатилась ледяная волна. Она растеклась по венам, добралась до сердца, и я забыла, как дышать. В голову хлынули образы: чужие смерти, чужие крики, чужая кровь на чужих алтарях, тысячи лиц, искаженные страхом.

На мгновение я, Рейна Фариан, перестала существовать. Не стало золотой нити, связывающей меня с Рагнаром. Не стало Лии, храма Элиоры, огня в ладонях. Осталась только тьма и голос, шепчущий что-то на языке, которого я не знала.

Я закричала, но не услышала собственного голоса.

А потом мир вернулся, и я обнаружила, что стою на четвереньках, судорожно хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Липкий холодный пот стекал между лопаток.

— Отдыхай, дитя, — голос Ксералии доносился откуда-то сверху, постепенно отдаляясь. — Мы с тобой еще поговорим. У нас впереди целая вечность.

* * *

Под оглушительный стук собственного сердца я лежала без сна, скрючившись на невесть откуда взявшейся кровати. Комнату заливал багровый свет, просачивающийся сквозь узкое окно под самым потолком. Сколько прошло времени? Час? День? Неделя? Я не знала ответа. Здесь не было солнца и смены дня и ночи. Не было ничего, за что можно было бы зацепиться, чтобы отмерить время. Только багровый полумрак и шипение Теней за окном — тихое, непрекращающееся, похожее на шепот тысячи голосов.

«Она идет… Мы идем…»

Я не помнила, как оказалась в этой комнате. Должно быть, ноги сами принесли меня сюда, когда Ксералия ушла. Или это сделал кто-то другой — не хотелось думать о том, чьи руки могли касаться моего тела, пока я была без сознания.

Боль накатывала волнами, то отступая, то возвращаясь с удвоенной силой. Между ними были короткие провалы, когда я выпадала из собственного тела. Уносилась в спасительную темноту, а потом возвращалась, захлебываясь дыханием и не понимая, где нахожусь.

Ну же, давай, Рейна, имей смелость посмотреть на себя.

Рубашка — грязная от пота и крови — прилипала к телу, и каждое движение отзывалось жжением там, где ткань касалась ран. Я осторожно отодвинула манжету и задохнулась от отвращения. Разводы расползлись по коже от запястий к локтям и выше: черные, с синеватым отливом, будто кто-то разлил чернила прямо на меня. Кожа вокруг них была красной, горячей на ощупь.

В горле поднялся горький ком. Я перекинулась через край кровати, давясь болезненными спазмами, но желудок был пуст. Только желчь, горькая и едкая, обожгла внутри.

Боги… Изо рта вырвался жалкий всхлип.

Никто не придет. Никто не спасет меня. Рагнар даже не знает, что я жива.

Глаза наполнились слезами. Несколько мгновений я пыталась сдержать всхлипы, а потом дала им волю. Я плакала, зажимая рот ладонью, чтобы не доставить Эйрику или Ксералии удовольствия слышать мои рыдания. Плакала от боли, от страха, от тяжелого отчаяния, грозящего утянуть на самое дно. Плакала, пока слезы не закончились, а напряжение, державшее меня на плаву, не начало отступать, забирая с собой остатки сил. А потом провалилась в сон.