Книга За гранью Самайна. Наследница, страница 20 – Анна Айдарова

По ночам было хуже всего.

Днём можно было заняться делами, поговорить с кем-нибудь, отвлечься на занятия, книги, придумать массу важных дел. А вечером оставались только я и мои мысли. Иногда я плакала от обиды, хотя сама не могла понять, на кого именно обижаюсь. На Кая? За то, что он исчез, ничего не объяснив? На себя — за то, что успела привязаться к человеку, о котором ничего не знала? Или на весь этот нелепый мир, в котором нельзя просто взять и спросить у человека, почему он больше не приходит?

Я вспоминала его слова, улыбку, наши разговоры и вообще, каждую мелочь. И каждый раз пыталась найти в них что-то, что могло бы объяснить его исчезновение. Может быть, он говорил о каких-то делах, которые ему предстояли? Может быть, собирался уехать? Нет, ничего такого я не могла припомнить.

Но…

Может быть, у него действительно появились дела. Может быть, он уехал куда-то на несколько дней. Может быть, завтра всё-таки приедет, остановится возле колледжа, улыбнётся привычной улыбкой и скажет что-нибудь совершенно невозмутимо и нежно. Как всегда это делал. А я сделаю вид, что совсем не ждала его, и не спрошу даже, где он пропадал.

Я даже придумала как буду с ним говорить. У меня было сразу несколько вариантов. Один — язвительный, второй — равнодушный, третий — совершенно спокойный. Но ни один не казался удачным.

Наверное, я просто хотела, чтобы он вернулся.

И чтобы мне больше не приходилось гадать, что между нами произошло.

Дочь сидит за кухонным столом, поджав под себя одну ногу, и как-то слишком равнодушно смотрит в телефон. С ней что-то происходит: она последние недели рано возвращается и вечерами дома. Удивительно, но обходится без скандалов: Эл просто не выходит из своей комнаты.

Меня она по-прежнему игнорирует. Впрочем, Эйрнана тоже избегает, но не так, как меня.

Перед ней чашка давно остывшего кофе, рядом раскрытый блокнот, но я не заметила, что бы за последние полчаса дочь написала в нём хоть слово.

Иногда я ловлю на себе её взгляд, но стоит мне повернуться, как Эйлис тут же отворачивается.

Я очень хочу спросить, что происходит. И про Джеффа. И про то, как у нее проходит учеба — о ее друзьях, о лекциях… я очень хочу, чтобы мы могли с ней поболтать, посекретничать, но… Но я так боюсь, что не удержу свои комментарии. И не хочу услышать очередную претензию — сил на новые ссоры у меня не было.

Эйрнан увёз мальчиков, заказ был сдан, и я впервые за несколько дней могла спокойно заняться домашними делами. В квартире стояла непривычная тишина, которую нарушали только шум воды на кухне и редкие звуки с улицы. Я разбирала бумаги, оставленные на столе, Эл грызла сухарики и вдруг спросила:

— Мам, а ты вообще когда-нибудь замечаешь, что папе плохо?

Я не сразу поняла, к чему она клонит. Подняла голову и посмотрела на дочь, ожидая продолжения, но та продолжала изучать экран телефона, будто вопрос был совершенно обычным.

— Что значит — плохо? — уточнила я, убирая бумаги.

— То и значит. Ты видишь его вообще? Или тебе достаточно того, что он находится где-то рядом и не мешает тебе жить?

Прямота дочери меня всегда, с самого ее детства, обескураживала.

— Элли, если ты хочешь поговорить, давай поговорим нормально.

— А я разве ненормально?

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.