Книга Неправильная попаданка. Расхламление по-земному, страница 7 – Татьяна Михаль

— Видите это? Вот это – не просто грязная обувь, которую некогда помыть и убрать в обувницу или разложить по сезону в коробки, а симптом нерешительности.

— Чего? – переспросил Виктор и уставился на сапоги так, будто видел их впервые.

— Нерешительность, это значит. Человек, который не может решить, куда поставить обувь, не может решить и более важные вопросы. Обувь в углу – это застывшее «я не знаю, что мне дальше делать. Я в тупике». Каждый раз, когда вы проходите мимо этой кучи и не убираете её, вы говорите себе, что вы не способны справиться даже с этим. И этот сигнал идёт в мозг, и там закрепляется. А уже через месяц вы не способны справиться вообще ни с чем. Понимаете меня?

Виктор перевёл взгляд с сапог на меня. И смотрел на меня так, будто я прямо на его глазах отрастила себе третий глаз, ага, прямо на носу.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Но это просто обувь.

— Не-а, это символ. Каждая сломанная вещь, куча хлама, каждый пыльный угол – это история, Виктор. Ваша история. И пока вы не разберётесь с этим, вы не разберётесь с самим собой.

Омлет подошёл к сапогам, понюхал один и фыркнул.

— Пахнет тотальным поражением. М-да, Вик, ты реально неудачник…

— Омлет! – осадила я кота.

— А что? Я просто озвучиваю то, о чём ты думаешь, но стесняешься объяснить более доступно. Может раньше он и был крутым перцем, но сейчас он – лох и неудачник. И пока он не возьмёт себя в руки, так и останется лошарой…

— Омлет, я всегда считала тебя милым котиком, а ты, оказывается, такой…

— Ты права, я очень умный. Поэтому слушайте меня и внимайте моим словам, бандар-логи!

Я покачала головой, генерал лишь вздохнул и понурился.

Мы пошли дальше, но вскоре остановились у груды битых непонятных предметов, которые лежали посреди комнаты, как братская могила всякой фигни.

Я указала на эту груду и спросила:

— Что это?

— Магические артефакты. Я их нашёл и хотел починить, – пробормотал он. – Просто...

— Просто что? Руки не дошли? Или сил не было?

Он промолчал и просто развёл руками. Я встала напротив него, задрала голову, так как генерал был мужчиной высоким и заглянула в его погасшие глаза и проговорила:

— Виктор, это называется застревание в прошлом. Каждый сломанный предмет, который вы думали починить «когда-нибудь», – это якорь. Вы привязываете себя к моменту, когда эта вещь сломалась, и не идёте дальше.

Виктор отвёл от меня взгляд и посмотрел на артефакты, но ничего больше не говорил.

— Но это нормально, – продолжала я. – Когда у человека депрессия, у него нет сил. Но вот в чём штука, чем больше таких куч, тем меньше сил. Вы сами себе роете яму, и продолжаете в ней сидеть. А я вам предлагаю из неё вылезти.

— С помощью коробок и мешков? – усмехнулся он криво.

— Да. С помощью коробок, мешков и моего опыта.

— Кстати, об опыте, я голоден и меня пора... – начал ныть Омлет.

— Позже, – махнула на него рукой.

— Дана, у меня желудок начинает переваривать сам себя. Ты хочешь, чтобы я умер с голоду в этом свинарнике и мой призрак потом являлся тебе по ночам и мяукал?

— Омлет, успокойся. Потерпи немного.

Он утробно зарычал, но быстро умолк.

Мы дошли до конца коридора первого этажа этого мрачного особняка. Последняя дверь была массивной и обитой железом, и выглядела так, будто вела в сокровищницу или темницу.