Книга Развод. Останусь нищей, но без тебя, страница 15 – Сусанна Ткаченко

Но Громов вдруг подаётся вперёд. Опирается локтями на стол и смотрит на меня в упор.

— Стратегию? — переспрашивает он. — Любопытно. И какую стратегию вы планируете развернуть, Анна?

Что-то в его взгляде — цепкое, испытующее — заставляет меня выпрямиться. Как будто он кинул мне вызов и ждёт: приму его или сдуюсь?

И я вдруг слышу собственный голос — уверенный, жёсткий, чужой:

— Для начала я бы пересмотрела вашу стратегию. У «Первой линии» охват два миллиона уников в сутки, а конверсия в подписку — меньше полутора процентов. Это мусорный трафик. Вы гонитесь за хайпом, за жёлтыми заголовками, за скандалами вроде моего — и получаете всплеск, который сдувается через три дня. Ваша аудитория приходит поглазеть и уходит. Не возвращается. Не платит. Не лояльна. Вы торгуете одноразовой информацией, а можете торговать брендом.

Я замолкаю. В кабинете тишина. Слышно, как за стеклом гудит город.

Откуда я это знаю? Откуда у меня в голове эти цифры, эти слова? Два миллиона уников — это я прочитала утром, пока листала статьи. Полтора процента конверсии — стандартный показатель для жёлтых порталов, я помню это… откуда? Из статьи, которую читала полгода назад в очереди к стоматологу? Из подкаста, который слушала, пока гладила Сашины рубашки?

Я не знаю. Но эти знания скопились внутри меня сами собой, как закатившееся в щель зерно, которое лежало в земле и ждало, когда его наконец польют.

Громов смотрит на меня, и впервые за весь разговор на его лице нет ни усмешки, ни снисхождения. Только голый острый профессиональный интерес. Так смотрят на чертёж, который может оказаться либо чепухой, либо изобретением.

— Вы серьёзно только что с порога разнесли бизнес-модель одного из приносящего мне прибыль изданий? — говорит он медленно.

— Я серьёзно только что сказала вам правду, которую ваши топ-менеджеры, видимо, боятся произнести, — отвечаю я. И сама удивляюсь, откуда во мне столько наглости.

Громов откидывается в кресле. Скрещивает руки на груди. Смотрит.

— У меня к вам предложение, Анна.

— Нет, — говорю автоматически. — Я не буду давать интервью. Ни за какие деньги.

— Никогда не говори никогда.

Пауза. Он берёт со стола распечатку с красным графиком, переворачивает чистой стороной вверх, достаёт ручку и пишет цифру. Двигает лист ко мне.

Я смотрю на цифру.

— Это что?

— Это сумма, которую я готов заплатить за эксклюзивное интервью. Разовая выплата. Плюс мы контролируем нарратив — никакой «истерички», только ваша версия, в вашей редакции. Полный контроль текста.

Я снова смотрю на цифру. Пять нулей, до шестого не хватает ровно тысячи. За одно интервью. За то, чтобы я села перед камерой и рассказала всей стране, как мой муж меня предал, а дети выбрали деньги.

Это больше, чем Саша давал мне на месяц «хозяйственных расходов». Копейки, но это решило бы проблему с жильём, с едой, с первыми месяцами новой жизни. Это — спасательный круг, который мне кидает человек, утопивший мой корабль.

— Нет, — говорю в третий раз.

Громов поднимает бровь.

— Почему?

— Потому что через неделю обо мне забудут, а репутация «бабы, которая выносит сор из избы на камеру» останется навсегда. Мне с ней жить. И моим детям.

Громов смотрит долго. Потом кивает. Один раз, медленно, как будто я только что прошла тест, о котором даже не подозревала.