Книга С любовью, Лондон, страница 114 – Юлия Устинова

— Ты уверена? Тебе же опять влетит от мамы, — с сомнением в голосе спросила Олли.

— Это то, что мне нужно. Немного идеологической обработки, и я снова, как новенькая. Встретимся в столовке.

Вообще-то, я хотела отшутиться и разрядить обстановку, но с моим чувством юмора сегодня явно было что-то неладное. Хотя самое интересное было в другом. Прямо сейчас, вышагивая по школьному коридору и слушая за спиной гневные вопли Андерсон, я поняла, что больше не боялась того, что скажет мама, когда узнает о моём прогуле. Она точно разозлится и будет снова меня отчитывать, но теперь меня это не пугало, потому что благодаря охрененно благородному поступку Лондона я впервые поняла, что абсолютно не управляю собственной жизнью. Иначе как объяснить тот факт, что со мной можно поступить подобным образом: сначала влезть в душу, а потом передать через сестру эту Филькину грамоту? И все из-за того, что я, видите ли, слишком хороша для него и заслуживаю лучшего?! С чего он вообще взял эту чушь?

Да, я столько лет пыталась быть идеальной, но все, чего смогла добиться – лишь мнимой праведности. Я никогда не была совершенством, как того хотела мама и какой меня видел Лондон. И мне до чёртиков надоело обманывать чужие ожидания!

Я больше не хочу быть идеальной. Пусть меня лучше вагон с дембелями, распевающими армейские песни, переедет, чем я еще хотя бы раз позволю кому-либо вмешиваться в мою жизнь!

За такими поистине революционными мыслями я прогуляла английский и физику, бесцельно шатаясь по школьной территории. Что и говорить! Я была настолько жалким бунтарем, что Холден Колфилд в сравнении со мной казался настоящим воплощением Фиделя Кастро и завсегдатаем кремлёвского мавзолея вместе взятыми.

Я уже в десятый раз перечитала измятое письмо Лондона и невольно поморщилась, бубня себе под нос последние слова, написанные неровно и отрывисто, которые казались мне сущим издевательством.

«С любовь, Лондон…» И хватило же совести написать это?! Будь проклят тот день, когда я села за его парту в классе риторики. Ненавижу эту чёртову школу имени Уильяма Роджерса и сам этот Ньюпорт вместе со всеми Соединёнными Штатами ненавижу!

Назад в школу я явилась с одной, но невероятно здравой мыслью, частично цитируя Грибоедова: « В деревню, в глушь, в Челябинск!»

Предупредив Олли, что обедать не приду и буду ждать их в кабинете психологии, где через несколько минут должен был начаться курс введения в науку, призванную приоткрыть завесу тайны над внутренним миром человека, я поднималась по лестнице, читая очередное послание от своего личного психоаналитика. Тихомирова просто раскалила до красна мой смартфон своими сообщениями, приняв за руководство к действию известие о том, что Лондон променял общение со мной на сомнительное удовольствие провести несколько месяцев в компании юных алкоголиков, хулиганов и тунеядцев, маршируя строем и распевая непристойные песни из «Майора Пейна». И я уже десять раз пожалела, что рассказала ей обо всем, в десятый раз читая о том, какая я выдающаяся студентка, спортсменка, комсомолка и просто красавица. Вот только недооцененная. Интересно, а что сказал бы Лондон, узнай он, сколько нелицеприятных синонимов Наташка сумела привести к слову «козел»?