Книга Острые предметы, страница 97 – Юлия Устинова

— Саш, а ведь он так обрадовался тебе, мне же не показалось? — помолчав, делюсь с ним своими наблюдениями.

— Не показалось. Так что придётся идти на свадьбу. — Саша хлопает меня по ноге. — И Макс же не просто так пригласил.

— Не просто?

— На такое мероприятие кого попало не зовут. Походу, он бы правда хотел, чтобы мы пришли.

Кажется, что Сашу очень тронуло приглашение Максима.

— Не думаешь, что это из-за… — имя его брата мне снова не дается.

— Стаса? — Саша меня с полувзгляда понимает. — Нет… Нет, — произносит решительнее. — Он нас позвал.

Я пытаюсь вспомнить, как они общались в прошлом. Саша и Максим. Ничего такого. Максим всегда за Стасом хвостиком ходил, как верный паж или оруженосец. Даже интересно…

— И… когда свадьба? — спрашиваю.

— В конце месяца. Двадцать какого-то.

— Нужно же что-то дарить.

— Ну подарим. Я правда без понятия, что дарят на свадьбы. — Усмехнувшись, Саша игриво подмигивает мне и добавляет: — Но у меня же есть ты.

Евгения

Я сижу на диване и озираюсь по сторонам, оглядывая самую обычную проходную комнату в хрущевке.

Обстановка, мебель и прочее не кажутся мне знакомыми. Никаких воспоминаний, неправильных ощущений и триггеров. Напряжение и беспокойство, тревожные мысли, которыми я накрутила себя, отошли на дальний план и затихли.

Мне вполне комфортно в этой светлой комнате. Светлой — потому что на южной стороне дома располагается, а не на северной, как у меня.

— В туалет хочешь? — замечаю, что Миша подает характерные сигналы.

Он кивает. И Саша зовет его:

— Пошли.

— Да мы сами, — вставляю неловко.

— Это мы сами — мужиками, — усмехается Саша, кивая Мишке, чтобы тот шел с ним.

Миша послушно следует за Сашей. Я тоже поднимаюсь, обхожу кругом комнату и в удивлении останавливаюсь напротив полок, где стоят иконы и церковная свеча в подсвечнике. Коробочка со свечами лежит здесь же, сбоку, рядом с лампадкой.

Не знала, что Татьяна такая набожная.

Слышу доносящееся с кухни громкое шипение масла, перекатываюсь с пятки на носок и направляюсь на кухню.

— Вам… помочь? — заглядываю, не решаясь ступить дальше.

На Татьяне синий ситцевый фартук — старенький, застиранный, но чистый, и белая косынка.

— Нет, ничего, Женечка, — она орудует вилкой в сковороде и ставит на бок очередной надутый беляш. — Последние вот допеку. Прохудился. Вон начадила! — размахивает по кухне полотенцем, разгоняя сизый дым. После чего открывает крышку эмалированной кастрюли, достает румяный треугольник и, предварительно обернув его салфеткой, протягивает мне. — На-ка, попробуй?

Я подаюсь ей навстречу и принимаю пирожок — горячий, еще не отмякший. Откусываю и наслаждаюсь: сверху — хрустящий, внутри — мягкий и сочный. Лука немного. Просто объедение.

— Очень вкусно. Спасибо, — с набитым ртом киваю, отдавая должное стряпне тети Тани. — А у меня дрожжевое редко хорошо получается.

— Я тебе рецепт напишу, самый простой. Тесто, как пух, — обещает женщина.

Я снова откусываю, и слышу, как в ванной шумит вода.

— Было бы здорово.

— Раньше, бывало, вот так пеку, а мальчишки бегают, то один, то другой, и таскают из кастрюли. И с блинами так же. Пока печешь, они все растаскают, — глядя в пространство над сковородой, вспоминает Татьяна. Без тоски говорит, со светлой ностальгией, так, словно один ее мальчик не умер, другой не сидел в тюрьме, а она не знала большего горя, чем быстро съеденная выпечка. У меня мороз идет по коже. Что это? Смирение? Принятие? Или она… не в себе? — Как погуляли? — будто очнувшись, на меня взгляд обращает.