Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 133 – Екатерина Нагорная

Щурился Ночень на руках у ведьмы Маринки, рядом с которой орлами гордыми кружили Вый, Гавран и, вот вообще неожиданно, чуур Ильсар. Маринка делала несчастное лицо, но внимание это ей льстило и забавляло. Что-то она там коту нашёптывала, делилась впечатлениями — морда кошачья больно насмешливой выглядела. Буквально в трёх шагах поодаль Серый волк обхаживал трёх подружек — Аляску, Люшу и присоединившуюся Звенку. Вот кобель и есть кобель. Я ему издали показала, что смотрю и вижу. И ещё пальцами так ножницы изобразила. Волче сначала не понял, а потом да, сообразил. Хвост поджал, зад подобрал под себя и укоризненно в ответ зыркнул. А вот не надо потому что мне тут...

И пир потом был, и гуляния на... Даже не скажу точно, сколько праздники у нас длились в тот раз. Никто и не заметил, как собрались двое мальчишек в путь. Я в хороводе отплясывала, когда Серый тихонько дёрнул меня за рукав.

— Слава! Мы это... Попрощаться. Пора нам.

Там, где было темно и тихо, куда праздничный разгуляй да огни только слышались да отсветами долетали, мы проводили наших мальчиков.

— Прощай, сын, — Пересвет Дана обнял да по вихрам потрепал, после Серому руку на плечо положил, как равному, — и ты, парень, прощай. Жаль, не довелось лучше тебя узнать. Доброго пути вам.

Изо всех сил крепятся мальчишки. У Данечки глаза покраснели. Серый носом шморгает. Да и Пересвет в сторону косится смущённо. Мне-то что, я разревелась, конечно, мне можно.

— Мальчики мои, — плачу их и обнимаю, — вы возвращайтесь, если что. Мы вас ждать будем.

— Нет, Слав, лучше не надо, — так это Серый сказал, что поняла и сама — да, не надо. Такой уж путь у них, такое предназначение.

Обнялись мы все накрепко в последний раз, и исчезли в темноте два мальчишки и их собака. Да, Звенка тоже ушла, не захотела с сыном расставаться, наверное.

Бывают такие прощания, от которых легко и больно. Потому что они навсегда, потому что так будет лучше, потому что так надо. Когда-нибудь обернутся они светлой грустью и добрыми воспоминаниями. Но ныне прольются слезами.

А у меня тех слёз и не осталось уже. Только глаза красные да нос опухший. Смотрит на меня муж мой, улыбается:

— Полно слёзы лить, боярыня, время радоваться.

Шмыгнула я носом в последний раз и говорю:

— Знаешь, Пересветушка, давай ещё немного здесь порадуемся, а то не хочу я пока к людям возвращаться.

Смеётся боярин, в охапку меня схватил, целует жарко:

— Ты ж моя душенька, Ярославушка моя, любушка!

И руки его самые сильные, поцелуи самые сладкие, соболи прыгучие его брови, а кудри золото. Лучше всех мой боярин, всех любимее. И за что ему такое счастье, как я, досталось только?

Пока я целый год в родном мире грустила, пила витамины и знакомилась со всякими таксидермистами, здесь прошло всего ничего времени — пара-тройка месяцев, наверное. Так что отвыкнуть от меня никто толком и не успел. Повезло. Им.

И вот в это самое время, пока меня не было, а Пересвет томился в Алёнушкином плену, сорники в городе головы свои подняли. С чего-то Малуша решила, что в отсутствии начальства она может власть в свои руки взять. Это хорошо, что мы с дядюшкой и псарями подозрения свои при себе держали — сорного племени оказалось предостаточно. Кого-то Малуша обработала, кто-то сам пришёл. Так и не поняла я, как в этом всём Ная и Ненила оказались. Хотя, по всему выходит, что сорницами они давно стали. Или даже вместе с Малушей пришли.