Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 124 – Екатерина Нагорная

А пока люди боярские думу думали, как Пересвета выручать, мы с Алькой появились. Сначала никто ничего не понял, подумали, что сорниково колдовство какое-то. А потом ничего, разобрались. Запрягали долго да появились эффектно и вовремя.

* * *

Над полем витал запах гербицида, скошенной травы и крови. Досталось всем: и своим, и чужим. Только пока никому ни до ран, ни до ожогов дела не было. Сорников оставшихся вязали крепко. Маринка распоряжалась — полевой госпиталь разворачивала. Город-то вот он, но кое-кому помощь на месте оказать надо безотлагательно.

Кто-то сорников в кучу стаскивал. Маток павших отдельно сложили да сверху, на всякий случай, ещё пролили хорошенько. Вот так. Боярин мой за Малушу держался, я Наю с Ненилой привечала, а оказалось, что оказалось. Печально, обидно и немного больно. Но сами напросились, змеи. Малуше от собак больше всех досталось. Интересно, не она ли сорниц на псарню подбросила? Или снарядила кого. Среди тех, кого из города погнали, я нескольких узнала — они на боярском дворе в слугах ходили. А кое-кого я и на рынке встречала, кажется. Пригрели на свою голову...

Я бросилась к Пересвету. Точнее, туда, где он должен был быть. Чего это там за толпа собралась? Сердце ухнуло вниз и заколотилось где-то в районе коленок, мешая бежать.

Аляска в полной боевой готовности стояла рядом с боярином. С другой стороны, в той же позе замерла Люша. Ещё чуть дальше на земле, ухватившись побелевшими пальцами за остатки травы, лежала Алёнушка, а на её груди стоял Вуй и улыбался во всю свою зубастую пасть возле самого её горла. Молча. А уже рядом с ними сидел Вый, утыканный шипами с крапивными листочками на конце. Не сдавалась Алёнушка, до последнего сражалась. Хотел Вый шипы повыдёргивать сам, так откуда ни возьмись Маринка примчалась.

— Не трожь, — говорит, — воин, гадость эту. Нельзя так просто вынуть, надо промыть хорошенько да прижечь.

Смотрю, а она на палочку тряпочку намотала, в бутыль с гербицидом макает да ранки смачивает.

— Марина... А разве...

Зыркнула на меня, глазищи страшные делает: мол, знаю, что нельзя, не лезь — надо так.

Надо так надо. Сама лечить потом будет. Мне не до того, вообще...

— Пересвет!

Чуть приоткрыл глаза сокол мой, вроде как сказать что-то попытался, да никак. Обвили его корни проклятые, силы пьют, а кажется, будто самоё человеческое естество вытягивают. Из левой руки, чуть повыше локтя, корни те выходят. Руку обвили да плечо, к ногам спустились да потом вверх до пояса. Только и осталось от Пересвета, что голова, тело до пояса да рука правая. Что-то мелькнуло в воспоминаниях... Точно! Это же в левую руку шип попал, когда мы с чууром Ильсаром в лесу встретились. Боярин мой тогда смахнул его, не глядя.. Так это что же... Ох... Выходит, что от одной раны ведьма его вылечила, а вторая без внимания осталась.

— Дай мне тоже, — говорю Марине, — надо тут пролить хорошо, а потом отрезать да прижечь можно.

Не успела она ответить, как раздался смех хриплый матки крапивной — тяжёл Вуй, так просто под ним не продохнёшь:

— Поздно жечь... Ничего ты, боярыня, сделать теперь не можешь... Наш теперь Пересвет. Мой... Предлагала же тебе...

Подскочила я, пса подвинула, за косу схватила. Чудом ей не влепила. Вуй бы её загрыз тут же, а стерву эту допросить ещё надо — может, что-то полезное выведать удастся всё-таки. Подошёл кто-то, забрал Алёнушку у меня. Отвёл в сторону да связал, кажется.