Книга Призраки, любовь и прочие безумства, страница 83 – Джози Силвер

Но в 1910 году Агнес потеряла не одного сына. Она потеряла двоих. Отчаянно желая найти ответы, она позволила горю вылиться гневным потоком на человека, которого все сочли убийцей: на Айзека. Как можно решиться на убийство брата? У нее в голове не укладывалось. Он ушел, потому что Агнес его выгнала. Она стояла перед ним в коридоре Скарборо-хауса с кухонным ножом в руках, умоляя его вырезать ей сердце, которое перестало биться. Она больше ничего не чувствовала, никого не любила и главное – не любила его. Она боялась даже взглянуть на него – на того, кто все еще дышит, в то время как Дуглас – нет. Айзек взял нож из ее рук, осторожно положил на стол и в последний раз вышел из родного дома.

Добравшись до тридцать первого декабря, я совершенно вымоталась, но по-прежнему понятия не имею, кто на самом деле убил Дугласа. Осторожно закрыв дневник, смотрю на часы на стене. Уже минуло пять вечера. Еще никогда в жизни я так не мечтала о бокале вина и расслабляющей ванне.

— Ты в себя-то придешь? – спрашивает Марина, потирая затылок, ноющий после долгого сидения над дневниками.

В кои-то веки она не убирает от нас выпечку нонны – миндальные песочные кольца.

— Нашла что-нибудь? – кивнув, спрашиваю я.

— Ничего такого, что не может подождать до завтра. – Она сжимает мою руку. – Давай продолжим утром? Тебя подвезти, Арти?

Он записывает в блокнот дату, где остановился, закрывает дневник. На их лицах читаются те же чувства, что испытываю я: подавленность и полная готовность попрощаться с этим рабочим днем.

* * *

Покончив с делами в офисе, я отношу маме пустую кастрюльку из-под паэльи и, повинуясь внезапному порыву, заключаю ее в объятия. Она не очень-то тактильный человек, но стойко выдерживает нежности и похлопывает меня по спине, потому что я отчаянно за нее цепляюсь. Потом отстраняется и пристально заглядывает в глаза:

— Дело в собаке?

Я молча качаю головой, смеясь сквозь слезы.

— В мужчине?

— Нет. – Я утираю слезы. – Ничего такого. Просто тяжелые дни на работе.

Я могла бы все ей рассказать. Как провела вчерашнее утро взаперти в темном подвале и потом с головой окунулась в скорбь Агнес Скарборо, но я молчу, не готовая пережить все это вновь.

На миг у мамы становится такой вид, как будто она сейчас произнесет: «Я же говорила», но она сдерживается.

— Никто не обещал, что будет легко.

Короткого материнского поглаживания по щеке достаточно, чтобы меня утешить.

* * *

Через несколько минут я неспешно иду по мощеной дорожке от «Неугомонных духов», согретая лучами вечернего солнца, с мыслью о горячей ванне. Уж там-то Лестат меня не достанет. Планируя вечер так, чтобы как следует выспаться, я не замечаю человека, прислонившегося к двери моего офиса, пока не оказываюсь прямо перед ним. Перед Флетчером Ганном.

— Милая собачка, – говорит он.

Я замираю, сбитая с толку. Если он пытался сделать мне комплимент, то лучше бы поучился еще, потому что его слова скорее оскорбительны. Потом вспоминаю Лестата, но он далек от того, что люди называют милым, и его даже нет рядом: остался дремать в офисе, пока я бегала к маме. И тут наконец я вспоминаю видео, которое отправила Флетчу, – видео, где пес мочился ему на лицо.

— Мне показалось, ты не поверил, что у меня есть собака, поэтому я отправила тебе доказательства.