Книга Я подарю тебе предательство, страница 51 – Лу Берри

Казалось бы: нет детей — нет проблем. Полная свобода. Никто не мешается, ничего не требует, не отвлекает от отдыха...

И никто не обнимет. Не скажет, что любит. Не поздравит с праздником нелепой, но трогательной открыткой, намалеванной от руки.

Мысли о будущем не внушали ему ничего, кроме страха и уныния.

С трудом дождавшись конца рабочего дня, он отправился в участок.

Там выслушал лекцию о том, что так нельзя обращаться с женой и детьми, и что в следующий раз меры будут пострашнее, чем просто профилактическая беседа...

На все слова кивал. Обещал, что больше так не будет — совсем, как провинившийся ребёнок...

ЕГО пытались пристыдить, но ему просто не могло стать хуже, чем уже было. Он сам себя ругал, сам себя ненавидел.

Из участка ноги сами привели его к дому, ставшему таким родным.

Толик кружился по двору не один час, не решаясь зайти внутрь, подняться наверх...

Он никак не мог найти подходящих слов. Он вообще никогда не был в этом силен.

Общение с компьютером всегда было для него куда проще, чем с людьми. Понятнее...

Время перевалило за десять, когда он наконец отважился подойти к подъезду. По-прежнему не знал, что станет говорить, не был уверен даже, что его пустят на порог.

Такой неловкий в своём раскаянии. Все, что он в этот момент знал — это что должен сделать хоть что-то, если не хочет остаться за бортом жизней своих детей.

Погруженный в эти мысли, он нырнул в подъезд. Не сразу заметил, что за ним вошли двое, чьи лица были обмотаны шарфами..

Не успел ничего сделать перед тем, как его скрутили и потащили к двери в подвал, что находилась недалеко от входа.

Рот оперативно заткнули чем-то вонючим. От страха у него свело все внутренности.

Стало ясно — его пасли. Напали отнюдь не случайно.

И нетрудно было догадаться, по чьему заказу. Такие люди, как Николай ничего не забывают.

Он практически не сопротивлялся. Было страшно, но он понимал - все это заслужил.

Они били больно, долго, чувствительно. Его лицо быстро превратилось в бесформенную маску. Рот заполнился кровью. Но худшее ещё было впереди...

Ему стали ломать пальцы. Медленно, методично, со вкусом. Очевидно, в наказание за то, что он посмел трогать Милу. Чужую игрушку.

По этой же причине ему отбили все, что было ниже пояса. Толик корчился и умирал от боли, мычал и плакал, зная, что все равно никто его не услышит.

Он даже почти желал умереть. Но понимал — его хотят не убить. Его хотят наказать. А для этого он должен жить и мучиться.

В какой-то момент он просто не выдержал пытки - отключился...

Сколько провалялся вот так — в луже собственной крови, не знал. Боль его вырубила и она же — заставила вновь очнуться.

Сломанные пальцы не слушались. Потеряли всякую чувствительность. Он еле как оперся на локти, отчаянно пополз вверх.

Сумел доползти до лифта. Доехал до нужного этажа...

Буквально по стенке подобрался к родной двери. Но позвонил в соседскую, ожидая, что Поля может даже не открыть, а соседка хотя бы поднимет шум...

И после этого мешком свалился у своего порога...

Я смотрела на того, кто беспомощно лежал у моих ног.

В нем едва узнавались Толины черты. Едва узнавался человек.

Пугало ли меня то, что я видела? Да.

Было ли мне его жаль? Как бы ужасно это ни звучало, но — нет.

Он не жалел ни меня, ни детей. И я теперь отвечала ему взаимностью.