Книга Межгорье, страница 25 – Юлия Устинова

Но стоит только Климу появиться на кухне, как я вся внутренне съеживаюсь. Лицо обдает жаром. В голове сразу вспыхивают его слова. Конечно сейчас я реагирую на них с относительно холодной головой и снова думаю про себя: “Ну что за мужлан?” Но вчера, в той комнате… Я помню те несколько мгновений, когда признание парня не казалось мне чем-то грубым и непозволительным. Это было… горячо.

Ставя перед Климом тарелку, я раплескиваю суп. Рука дрогнула в самый неподходящий момент, когда парень откинул отросшую челку и посмотрел на меня так пронзительно, что я растерялась.

— Извини, я сейчас все… — бросаюсь к мойке, собираясь взять тряпку. Клим приподнимает над столом тарелку, чтобы я могла вытереть под ней. — Давай я в другую перелью, — тоже беру тарелку.

Но, прикоснувшись к его грубым пальцам, одергиваю руку.

— И так сойдет, — говорит парень, снова смахнув челку в сторону.

— Вик, а ты стричь умеешь? — спрашивает Андрей.

— Стричь? Волосы? — отходя от стола, чтобы бросить тряпку, показываю на свою голову.

— Да, — прижав к груди полбуханки, Андрей отрезает толстый ломоть и протягивает его сыну. Я забыла нарезать хлеб. — Клим оброс, не мешало бы его подстричь. Я так подумал, если ты шить умеешь, то, может, и еще много чего, — иронизирует мужчина.

— Просто я швея по образованию.

— Вон оно что, — тянет Андрей. — Ну, может, попробуешь? У женщин это всяко лучше получается. Я же сам его стригу, — мужчина показывает пальцами ножницы, — как барана.

— Как валуха, — цедит Клим, двигая желваками.

И он то ли хлеб так тщательно пережевывает, то ли выражает свое недовольство.

Андрей как-то подозрительно откашливается.

— Валух? Это… кто? — спрашиваю я, глядя на старшего.

С младшим я пока не готова разговаривать.

— Так называют холощеного барана, — объясняет Андрей. Я непонимающе хмурюсь, и он исправляется, — кастрата. Это шутка, Вик, — улыбаясь, мужчина демонстрирует мне свои хорошие зубы. — Мы так общаемся, мужские приколы, не заморачивайся. — Ты подумал… насчет Магеллана? — теперь Андрей обращается к сыну иным тоном — осторожно. — Можем сделать это завтра.

— Нет, — отрезает Клим, глядя на отца.

Из-за нависшей челки я толком не вижу его глаз, но, будто бы, Клим чем-то расстроен.

— Он мучается, ты же понимаешь, — качает головой Андрей.

— Это надо сейчас обсуждать? — бормочет Клим.

— Я уже несколько раз тебе говорил, — хмурится Андрей. — Надо решать. Надо.

Виснет напряженная тишина.

Мне становится неловко.

Наверное, я должна выйти, чтобы мужчины выяснили свой вопрос наедине, но мне не дают покоя слова Андрея про старика-бладхаунда.

— Он… что… болен? — тихо спрашиваю.

— Он очень болен, — отвечает Андрей.

— Спасибо. Я сыт, — так и не доев, Клим поднимается из-за стола, скрипя стулом по деревянному полу, и выходит из кухни.

Он впервые сказал “спасибо”, но понятно, что это не мне адресовано. Клим злится на отца. Или просто психует. Кто его разберёт?

— Блин… — с тяжелым вздохом Андрей откидывается на спинку стула. — Это его любимый пес, он с ним большую половину жизни.

— А ничего нельзя сделать? Ты же ветеринар.

— Нет. К сожалению. Тут даже ветеринаром быть не надо. Разве ты не видела его глаза?

Я киваю, вспоминая, как сложно смотреть в глаза бладхаунду. Хочется сразу отвести взгляд — такое ощущение, что пес смотрит прямо в душу и просит, даже умоляет о чем-то.