Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 472 – Уильям Уилки Коллинз

Уже у дверей, когда она позвонила, ей вдруг пришла в голову одна мысль – Нанина сама удивилась, как не подумала об этом раньше. А вдруг она встретит патера Рокко в мастерской его брата? Было уже поздно отступать, однако не поздно спросить, прежде чем войти, не в мастерской ли сейчас священник. Поэтому, когда дверь Нанине открыл один из работников, она первым делом уточнила – встревоженно и смущенно, – где патер Рокко. Узнав, что сейчас он не с братом, она достаточно успокоилась и смогла войти и извиниться перед скульптором.

Нанина решила, что довольно сказать ему, не вдаваясь в подробности, что сейчас она состоит сиделкой при больном и поэтому не имеет возможности подолгу просиживать в студии. Лука Ломи выразил большую досаду, что не сможет заполучить ее в натурщицы, – похоже, он и вправду расстроился, – и изо всех сил попытался убедить ее, что при желании она смогла бы найти время и ухаживать за больными, и позировать ему. Чем сильнее она возражала против его уговоров и посулов, тем упорнее он их повторял. Когда Нанина вошла, он смахивал метелочкой из перьев пыль со своих любимых статуй и бюстов, накопившуюся после его долгого отсутствия, и во время разговора продолжил это занятие, а тем временем придумывал все новые доводы, чтобы заставить Нанину пересмотреть свое решение и согласиться позировать для его новых скульптур, и неизменно получал на них вежливый, но решительный отказ с извинениями; так они и двигались по мастерской в сторону выхода – он впереди, она следом.

Очутившись у дверей, Лука остановился, не договорив очередного довода, перед статуей Минервы. Он уже обмахнул ее, но с нежностью вернулся обмахнуть снова. То было его любимое произведение, единственный оставшийся у него хороший портрет покойной дочери (пусть и считалось, что это скульптура на античный сюжет). В память о Маддалене он отказался расставаться со скульптурой и сейчас, приблизившись к ней с метелкой в руке во второй раз, рассеянно умолк и встал на табурет, чтобы взглянуть на лицо поближе и сдуть несколько пылинок со лба. Нанина сочла это удачным поводом избежать дальнейших настойчивых уговоров. И собралась было выскользнуть за дверь, коротко попрощавшись, когда вырвавшийся у Луки Ломи возглас заставил ее застыть на месте.

— Гипс! – вскричал мастер, приглядевшись к волосам статуи там, где они спускались на лоб. – Здесь гипс!

Он поспешно достал перочинный нож и извлек крошку белого вещества из бороздки между двумя завитками у самой кромки волос.

— И верно, гипс! – взволнованно воскликнул он. – Кто-то делал слепок с лица моей статуи!

Он спрыгнул с табурета и с гримасой подозрительности оглядел все уголки мастерской.

— Я этого так не оставлю, – процедил он. – Статуи оставались на попечении Рокко, и он в ответе, если кто-то крал слепки с какой-то из них. Сейчас же потребую у него объяснений.

Нанина поняла, что он ее не замечает, и решила, что настал удачный момент осуществить задуманное и уйти. Она открыла дверь мастерской и по меньшей мере в двадцатый раз выразила сожаление, что не сможет позировать ему.

— Я тоже сожалею, дитя мое, – отозвался скульптор, с досадой оглядываясь в поисках шляпы.

По всей видимости, он нашел ее, едва Нанина вышла, поскольку она услышала, как он кричит работнику в дальней части мастерской, чтобы тот, если его будут искать, говорил, что он ушел к патеру Рокко.