Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 432 – Уильям Уилки Коллинз

В дальнем конце большой комнаты, у самой двери на улицу, стоял Лука Ломи рядом со своей статуей Минервы в человеческий рост; время от времени он давал указания помощникам, которые грубо намечали драпировку на другой скульптуре. Напротив, у самой перегородки, его брат, патер Рокко, делал гипсовую отливку со статуэтки Мадонны, а дочь скульптора Маддалена Ломи, недавно закончившая позировать для лица Минервы, расхаживала из комнаты в комнату и наблюдала за происходящим.

Между Лукой Ломи, его дочерью и его братом прослеживалось определенное фамильное сходство. Все трое были высокие, красивые, темноволосые и темноглазые; однако различие в выражении лиц бросалось в глаза столь же явно, сколь и сходство черт. По лицу Маддалены Ломи было ясно, что она натура страстная, однако не лишена благородства. Ее отец, очевидно, отличался тем же бурным темпераментом, но у уголков губ и на лбу у него залегли морщины, указывавшие на то, что искренность ему отнюдь не свойственна. А внешность патера Рокко могла бы послужить воплощением сдержанности и душевного спокойствия, причем его манеры, на редкость выверенные и невозмутимые – в этом отношении патер Рокко был весьма последователен, – лишь подтверждали общее впечатление от его лица. Вид у дочери был такой, словно она способна мгновенно вспылить – зато и простить обидчика тоже мгновенно. Во взгляде отца – судя по всему, не менее раздражительного – читалось яснее всяких слов: «Стоит меня прогневить, и я никогда этого не прощу». А священнику, похоже, никогда не приходилось ни просить прощения, ни прощать самому – по той двойной причине, что и сам он никогда ни на кого не сердился и не способен был никого рассердить.

— Рокко, – сказал Лука, глядя на лицо Минервы, уже законченное, – эта моя скульптура вызовет настоящий фурор.

— Рад это слышать, – сухо отозвался священник.

— Это новое слово в искусстве, – с жаром продолжил Лука. – Другие скульпторы, взявшись за классический сюжет вроде моего, ограничиваются идеальным классическим лицом и даже и не пытаются передать неповторимый характер. А я поступаю прямо противоположно. Я прошу мою красавицу-дочь Маддалену позировать для Минервы и создаю ее точный портрет. Быть может, я и теряю в идеальной красоте, зато приобретаю в неповторимом характере. Меня могут обвинить в пренебрежении установленными правилами, но на это я отвечу, что сам устанавливаю правила. Моя дочь похожа на Минерву, и статуя выглядит в точности как она.

— Сходство, безусловно, поразительное, – сказал патер Рокко, приблизившись к статуе.

— Моя девочка как живая! – воскликнул Лука. – В точности ее выражение, в точности ее черты. Измерь Маддалену и измерь Минерву – и со лба до подбородка не найдется отличий и на волосок!

— А как ты поступишь с бюстом и руками для фигуры, раз лицо закончено? – спросил священник, возвращаясь к собственной работе.

— Возможно, завтра у меня появится натурщица – именно такая, как я хочу. Крошка Нанина только что передала мне крайне странное послание. Представь себе – у меня есть некая тайная обожательница, которая предлагает позировать для бюста и рук моей Минервы!

— Думаешь согласиться? – спросил священник.

— Думаю посмотреть на нее завтра, и если и в самом деле окажется, что они с Маддаленой одного роста, а ее бюст и руки подходят для скульптуры, я, разумеется, приму предложение – ведь я уже давным-давно разыскиваю подходящую натуру. Кто же это может быть? Эту загадку я и хочу разгадать. Как ты считаешь, Рокко, она и правда любительница искусства или просто авантюристка?