Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 417 – Уильям Уилки Коллинз

Священник поманил юношу за собой и, дав знак пастве продолжать богослужение, вывел Габриэля из толпы, на миг постоял, задумавшись, а затем снова поманил его за собой в каюту и тщательно закрыл за собой дверь.

— Вас что-то гложет, – просто и тихо сказал он и взял Габриэля за руку. – Скажите, в чем дело, и, возможно, я смогу облегчить вашу душу.

Стоило Габриэлю услышать эти добрые слова и увидеть при свете лампы, горевшей перед распятием на стене, с какой печалью и теплотой смотрит на него священник, и бремя, давившее на него все эти месяцы, словно бы вмиг исчезло. Неотступный страх, что придется поделиться своими кошмарными подозрениями и своей кошмарной тайной, тут же развеялся – от одного прикосновения руки патера Поля. И Габриэль впервые рассказал, в чем признался его дед на смертном одре, слово в слово, шепотом поведал все, что услышал той бурной ночью, – а сверху по-прежнему доносился торжественный хор, возносивший мольбы и хвалы.

Патер Поль перебил его только раз, один-единственный раз. Габриэль едва успел повторить первые две-три фразы дедовского признания, когда священник вдруг торопливо, совсем другим тоном спросил его, как его зовут и где он живет.

Получив ответ на свой вопрос, патер Поль внезапно пришел в смятение – это было видно по лицу, – но в следующий миг снова овладел собой, склонил голову, дав Габриэлю знак продолжать, стиснул дрожащие руки и поднял их перед собой в безмолвной молитве, устремив взгляд на распятие. И он смотрел на него, пока ужасный рассказ не подошел к концу. Но когда Габриэль описал и свой поход к Купеческому столу, и поведение отца в дальнейшем и спросил у священника, может ли он теперь, невзирая ни на что, сохранить сомнения в том, что это преступление было совершено, ведь речь идет о его отце, – тогда патер Поль снова повернулся к нему и заговорил:

— Успокойтесь и посмотрите на меня. – Голос его звучал по-прежнему тепло и печально. – Я могу раз и навсегда положить конец вашим сомнениям. Габриэль, ваш отец виновен в преступном намерении и преступном деянии, но жертва его преступления осталась в живых. Я могу это доказать.

Сердце Габриэля бешено заколотилось, смертельный холод охватил его, когда он увидел, как патер Поль расстегивает сутану на шее.

В этот миг пение наверху стихло, и наступившую внезапно торжественную тишину не нарушил, а лишь подчеркнул один слабый голос, продолжавший молиться. Медленно, дрожащими руками священник расстегнул воротник, замер, тяжко вздохнул – и показал отчетливо заметный шрам с одной стороны горла. При этом он что-то сказал, но звон колокола над головой заглушил его слова. Колокол возвестил о вознесении Даров. Габриэль ощутил, как его обняли за плечи и поставили на колени, не дав рухнуть на пол. Миг – и он понял, что колокол умолк, настала мертвая тишина, а патер Поль стоит на коленях у распятия рядом с ним, склонив голову, – а потом все исчезло, и Габриэль больше ничего не видел и не слышал.

Когда он пришел в себя, он был по-прежнему в каюте, тот, на чью жизнь покушался его отец, склонился над ним и брызгал водой ему в лицо, а чистые голоса детей и женщин присоединились к голосам мужчин, певших «Agnus Dei»^[55].

— Габриэль, не бойтесь смотреть на меня, – сказал священник. – Я не жажду мести и не считаю, будто дети в ответе за грехи отцов. Посмотрите на меня и послушайте. Мне нужно поведать вам много удивительного, а до наступления утра нам предстоит исполнить священный долг, и вы станете моим проводником.