Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 399 – Уильям Уилки Коллинз

Сцена, разыгравшаяся в лачуге, была величественна в своей простоте.

По одну сторону от большого, грубого и закопченного очага уселись две девочки; младшая то и дело засыпала, положив голову сестре на колени. Это были дочери рыбака, а напротив на скамье сидел их старший брат Габриэль. Он сильно повредил правую руку во время последней игры в Soule^[54] – эта национальная спортивная забава напоминает наш английский футбол, однако в Бретани в нее играют с такой свирепостью, что она неизбежно кончается кровопролитием, зачастую тяжелыми увечьями, а иногда даже гибелью игрока. Рядом с Габриэлем сидела его невеста – девушка восемнадцати лет, облаченная в простой, чуть ли не монашеский черно-белый народный костюм ее родных краев. Она была дочерью крестьянина, живущего поблизости, но дальше от берега моря. Свободное место между группами по обе стороны очага занимало изножье раздвижной кровати. В ней лежал глубокий старик – отец Франсуа Сарзо. Его изможденное лицо было в глубоких морщинах, длинные седые волосы разметались по свернутой грубой мешковине, служившей ему подушкой, а блеклые серые глаза, полные странной смеси ужаса и подозрительности, неустанно блуждали по всем присутствующим и по всей обстановке во всех уголках комнаты. Когда морю и ветру случалось взреветь и засвистеть особенно громко, старик что-то бормотал и раздраженно возил руками по жалкому одеялу. В такие минуты взгляд его всегда останавливался на маленькой статуэтке Девы Марии из дельфтского фаянса, стоявшей в нише над очагом. Когда Габриэль и девочки перехватывали этот его взгляд, они вздрагивали и крестились, и даже младшая, старавшаяся не заснуть, следовала их примеру. По крайней мере одно чувство было общим у старика и его внуков, соединяло его годы и их юность пусть и неестественно, но тесно. Это чувство – почтение к суевериям, которое предки передавали им столетиями из поколения в поколение с самых времен друидов. В вое ветра, в грохоте волн, в унылом однообразном скрипе стен старику слышались вопли духов, предвещавших горе и смерть, – и молодой человек, его нареченная и дети, жавшиеся у очага, тоже их слышали. У суеверий той бурной ночью в лачуге рыбака доставало сил, чтобы смести всякие различия – пол, темперамент, годы – и оставить только глубинный ужас.

Помимо скамей у очага и кровати, в комнате из мебели был только простой деревянный стол, на котором лежала краюха черного хлеба и нож и стоял кувшин с сидром. По стенам и на деревянной перегородке, разделявшей комнату пополам, висели старые сети, бухты каната, рваные паруса. В щелях между гнилыми стропилами и старыми досками, составлявшими пол амбара над комнатой, торчали солома и ячменные колосья.

Всю эту обстановку и обитателей лачуги – единственных оставшихся в живых членов семьи рыбака – странно и дико освещало пламя очага и еще более яркий огонь смолистой лучины, которая горела рядом, воткнутая в щель в полене. Красно-желтый свет плясал на диковатом лице старика, лежавшего напротив очага, и временами вспыхивал на фигурах девушки, Габриэля и двух девочек; вздымались и опадали огромные мрачные тени, то густея, то тая на стенах, словно видения тьмы, кишащей сверхъестественной жизнью, а густой мрак снаружи, за окном без занавесок, был словно стена непроницаемой черноты, навеки сомкнувшаяся вокруг лачуги рыбака. Ночная сцена в лачуге была столь же дикой и страшной, сколь и ночная сцена за ее стенами.