Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 350 – Уильям Уилки Коллинз

— Итак, – произнес председатель, записав их фамилии. – Кто доносчик?

К столу вышли Маглуар и Пикар.

— Гражданин суперинтендант Данвиль, – ответил первый.

При этих словах и среди заключенных, и среди зрителей поднялся взволнованный удивленный ропот.

— В чем обвиняются? – продолжал председатель.

— Заключенный – в преступных замыслах против Республики; заключенная – в недонесении о том же преступлении.

— Представьте доказательства по делу.

Пикар и Маглуар развернули свои доклады и прочитали председателю те же протоколы, которые недавно читали Ломаку в кабинете тайной полиции.

— Хорошо, – сказал председатель, когда они закончили, – теперь у нас не осталось никаких вопросов, кроме личности гражданина и гражданки Дюбуа, ответ на который вы, несомненно, подготовили. Вы выслушали материалы дела? – продолжил он, обращаясь к заключенным. Пикар и Маглуар тем временем пошептались и озадаченно посмотрели на главного агента, который стоял у них за спиной и молчал. – Вы выслушали материалы дела, заключенные? Хотите что-то сказать? Если да, помните: время трибунала ценится на вес золота и мы не позволим вам тратить его впустую.

— Требую позволения говорить от своего имени и от имени сестры, – ответил Трюден. – Я намереваюсь сберечь трибуналу время, сделав признание.

Стоило ему произнести «признание», и тихий шепот, доносившийся со стороны зрительниц, мигом стих. В этой тишине, когда все затаили дыхание, негромкий, спокойный голос Трюдена проникал в самые отдаленные уголки залы. Не позволяя себе ничем выказать бушевавшее внутри жгучее пламя надежды, Трюден обратился к суду со следующей речью:

— Я признаюсь, что втайне посещал дом на Рю-де-Клери. Я признаюсь, что люди, к которым я приходил, и есть те самые, на кого указывают улики. И наконец, я признаюсь, что целью моего общения с ними было снабжение их средствами, позволявшими покинуть Францию. Если бы я действовал из политических побуждений, если бы стремился нанести политический ущерб нынешнему правительству, меня, безусловно, можно было бы обвинить в преступных замыслах против Республики, о чем говорилось в доносе. Но когда я совершал все те поступки, которые привели меня сюда, под трибунал, никаких политических целей я не преследовал, мною не двигали никакие политические потребности. Люди, которым я помог покинуть Францию, не обладали никаким политическим влиянием и политическими связями. Я действовал исключительно из личных соображений гуманности, из сочувствия к ним и к другим людям – подобные мотивы могли бы быть у честного республиканца, и они не сделали бы его предателем интересов своей страны.

— Готовы ли вы сообщить суду, кто они такие – мужчина и женщина по фамилии Дюбуа? – нетерпеливо прервал его председатель.

— Готов, – отвечал Трюден. – Но сначала я хотел бы сказать несколько слов о моей сестре, которая оказалась здесь, перед судом, рядом со мной.

Голос его несколько утратил твердость, а щеки только теперь начали бледнеть, когда Роза подняла голову – до этого она стояла, спрятав лицо у него на плече, – и взволнованно посмотрела на брата.

— Я прошу трибунал считать мою сестру непричастной ко всему, в чем бы меня ни обвиняли, – продолжал Трюден. – Я рассказал о себе, ничего не утаив, и поэтому требую доверия к моим словам, когда буду говорить о ней. Я заявляю, что она не помогала мне и не имела ни малейшей возможности помочь. Если кого-то и обвинят, то только меня, если кто-то будет наказан, пострадать должен я один.