Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 329 – Уильям Уилки Коллинз

И он протянул управляющему руку. По удивительному стечению обстоятельств именно в этот момент Ломак смотрел в сторону – он залюбовался теми самыми красотами природы, которые так восхищали его.

— В самом деле, мосье Трюден, в самом деле! Подобная просьба в подобный момент просто поражает меня. – Тут он умолк и больше ничего не сказал.

— Когда мы с вами решили посидеть здесь вместе, мне и в голову не приходило обращаться к вам с этой просьбой и говорить с вами таким образом, – не отступал его собеседник. – Я же говорил вам: слова сорвались сами собой, едва ли не против моей воли; будьте же снисходительны к ним и ко мне. Мосье Ломак, я не могу требовать от других, чтобы они поняли и оценили мои чувства к Розе. Мы с ней остались совсем одни в целом мире: отец, мать, родственники – все они давно умерли и покинули нас. Я настолько старше сестры, что приучился относиться к ней скорее по-отцовски, а не по-братски. Вся моя жизнь, все сокровеннейшие надежды, все высочайшие упования – всё сосредоточено на ней. Я был уже отнюдь не мальчиком, когда мать на смертном одре вложила мне в руку крошечную ручку сестры и сказала: «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться». С тех пор я чуждался той любви и тех устремлений, которые свойственны другим мужчинам: у меня такой любви и таких устремлений не было. Сестрица Роза, как все мы называли ее в минувшие дни и как я люблю называть ее и сейчас, – Сестрица Роза стала единственной целью всей моей жизни, моим единственным счастьем, главной моей драгоценностью и самым желанным утешением. Я жил в этом бедном домишке, в этом скучном захолустье словно в раю, ведь со мной была Сестрица Роза – моя невинная, счастливая, сияющая Ева. Даже если бы избранный ею супруг был избран мною самим, необходимость расстаться с ней стала бы для меня самым тяжким, самым горьким испытанием. А раз все так, раз я думаю то, что думаю, и боюсь того, чего боюсь, судите сами, что за чувства должны терзать меня накануне ее свадьбы; и тогда вы поймете, почему и с какой целью я обратился к вам с просьбой, которая настолько удивила вас минуту назад, но уже не может удивлять сейчас. Говорите, если хотите, я больше ничего не скажу.

Он тяжело вздохнул, голова его склонилась на грудь, а рука, протянутая к Ломаку, задрожала – и он убрал ее, и она безвольно повисла.

Управляющий был не из тех, кого легко смутить, но сейчас он смутился. Обычно он без труда находил слова, чтобы выразить свои мысли, но сейчас начал спотыкаться, едва заговорив.

— Предположим, я вам отвечу, – медленно произнес он, – предположим, я скажу вам, что вы несправедливы к нему; достаточно ли будет моего свидетельства, чтобы поколебать ваше мнение, точнее, предубеждение, которое вот уже несколько месяцев лишь крепнет и крепнет? С другой стороны, предположим, у моего господина есть свои небольшие… – Ломак помедлил, прежде чем произнести следующее слово. – Свои небольшие… слабости, если угодно, но, поймите меня правильно, слабости лишь гипотетические; и, предположим, я их заметил и готов поделиться с вами своими наблюдениями – какой от них был бы прок сейчас, в одиннадцатом часу, если сердце мадемуазель Розы уже отдано, а свадьба назначена на завтра? Нет-нет! Поверьте мне…