Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 119 – Уильям Уилки Коллинз

Любезным моим родителям (оба ныне на небесах) обязана я привычкой к порядку и аккуратности, внушенной мне с детства.

В это счастливое, давно минувшее время меня приучили быть аккуратно причесанной в любое время дня и ночи и перед тем, как отойти ко сну, старательно складывать одежду в одной и той же последовательности, на одном и том же стуле и на одном и том же месте – в изножье постели. Перед тем как сложить предметы туалета, я неизменно записывала в своем маленьком дневнике все, что произошло со мной за день. Когда же одежда была сложена, наступал черед «Вечернего гимна» (певшегося в постели), а «Вечерний гимн» сменялся сладким детским сном.

В последующей жизни (увы!) за «Вечерним гимном» следовали печальные и горькие размышления, а на смену сладкого детского сна явились тревожные сновидения, от которых я всю ночь беспокойно металась в постели. Однако же привычку аккуратно складывать одежду и ежевечерне вести дневник я сохранила и в дальнейшем. Первая привычка не дает мне забыть мое счастливое детство, дни, когда папочка еще не разорился. Вторая – которая прежде способствовала исправлению грешной сути, какую все мы унаследовали от Адама, – неожиданно оказалась для меня важной совсем в другом отношении. Привычка вести дневник позволила мне, бедной женщине, исполнить прихоть богатого члена нашей семьи, с которой, женившись, породнился мой покойный дядюшка. Мне повезло: я пригодилась мистеру Франклину Блейку.

От этих моих родственников у меня уже давно нет никаких вестей. Когда мы одиноки и бедны, вспоминают нас не часто. Из соображений экономии мне приходится сейчас жить в маленьком бретонском городке, где я вхожа в избранный круг достойных английских друзей и имею неоценимую возможность прибегать к услугам протестантского священника и дешевого местного рынка.

И вот наконец мне, уединенно жившей на эдаком Патмосе^[7], окруженном бескрайним океаном папства, из Англии пришло письмо. О моем скромном, никому не нужном существовании неожиданно вспомнил мистер Франклин Блейк. Мой богатый (рада была бы добавить: духовно богатый!) родственник даже не пытался скрыть, что пишет мне не просто так, что я ему понадобилась. Ему, видите ли, пришла в голову фантазия воскресить некогда громкую историю Лунного камня, и он хочет, чтобы я подробно описала все то, чему была свидетелем, побывав в лондонском доме моей тетушки, леди Вериндер. С присущим богатым людям отсутствием чуткости мне предложили денежное вознаграждение, и теперь мне предстоит разбередить раны, которые едва затянулись, пробудить самые мучительные воспоминания. В награду же у меня откроется новая кровоточащая рана – чек мистера Блейка. Человек слаб, и мне пришлось выдержать нелегкую борьбу, прежде чем христианское смирение победило во мне греховную гордыню, а самоотречение согласилось принять чек.

Не веди я дневник, я очень сомневаюсь – скажу прямо! – что смогла бы честно заработать эти деньги. С помощью же дневника бедная труженица (которая прощает мистеру Блейку нанесенное ей оскорбление) свою задачу выполнила. Когда я гостила у нашей незабвенной тетушки Вериндер, от меня ничего не ускользнуло, ровным счетом ничего. Благодаря давнишней моей привычке записывать, все день за днем, до малейшей подробности, будет на этих страницах изложено. Священное уважение к истине (слава богу!) значит для меня гораздо больше, нежели уважение к людям. Мистеру Блейку ничего не стоит изъять из рукописи все то, что покажется ему недостаточно лестным в отношении той особы, которая занимает в моем повествовании не последнее место. Он купил мое время – но мою совесть не купишь ни за какие деньги^[8].