Книга Дым над Берлином, страница 44 – Ориана Рамунно

Дома – обугленные остовы. Даже холод отступает перед дымящимися развалинами. Я сижу напротив взорванной церкви. Стен больше нет, устояла только колокольня, под которой лежат обломки расписанного фресками купола. Лица святых смотрят на меня с горечью. На мою драную пропыленную форму, на тела моих товарищей, прикрытые брезентом. Герман погиб в сортире со спущенными штанами. Из-за этого я почему-то реву как ребенок. Мы пришли сюда, воображая себя бессмертными, а если уж нам и доведется умереть, наша смерть будет героической. Герман умер вот так. Опорожняя кишечник.

Не помню, сколько времени я провел под завалом, прежде чем меня вытащили. Зато помню крики, и стоны, и «большевистских ублюдков» Ганса. Я еще тогда подумал, что раз он так орет, значит жив-здоров.

Теперь, когда худшее позади, весь город увешан прокламациями. Их уголки трепещут на украинском ветру, который стал еще холоднее. Поднимаюсь с тротуарного бордюра, где сидел, переводя дух. Подхожу, читаю: «Все жиды города Киева и окрестностей должны явиться в понедельник, 29 сентября 1941 года, к восьми часам утра на угол Мельниковой и Дектяревской улиц (возле кладбищ). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян». Сначала русские, теперь эти.

— Интересно, они в это верят?

Ко мне подходит Ганс – стоит, раскачивается с пятки на носок, чтобы не свалиться от усталости после долгих часов, потраченных на разборы завалов и вытаскивание трупов.

— Во что?

— Иногда я себя спрашиваю, есть ли у тебя мозги? – Ганс хлопает меня по лбу ладонью. – Никуда их не отправят… Кого станут отсюда эвакуировать?

— А зачем тогда?

Ганс закуривает, протягивает сигарету и мне. Табак горчит сильнее обычного. Наверное, потому что я надышался пыли.

— Ничего не слыхал о том, что было в Польше?

— Да не особо. – Я пожимаю плечами.

— Вальтер рассказывал, что их всех поставили на колени на краю рва, а потом расстреляли. Спорим, здесь будет то же самое.

От глубокой затяжки горят легкие.

— Обергруппенфюрер сегодня днем хочет выступить перед нами, – продолжает Ганс. – Вальтер слышал, как он спорил с армейскими, мол, эту операцию должны доверить нам. После всего, что мы пережили за последние дни, кто-то должен заплатить…

— А ты бы смог?

— Чего? Выстрелить в еврея? Мне приказали, я подчиняюсь. А ты зассал, что ли?

— Не знаю…

Настает очередь Ганса пожать плечами.

— Раз с ними так обходятся, значит заслужили.

— И что они нам сделали? Слушай, мины-то заложили русские.

— Они втянули нас в войну, ясно?! То, что мы тут подыхаем, на их совести!

— Да как, как они нас втянули? – подначиваю я Ганса.

Изнутри меня разъедает желчь. Я просто хочу домой, не хочу никого убивать.

— Ну хватит! – Ганс хватает меня за шкирку и с силой впечатывает в стену, с которой от удара сыплется штукатурка. – Заткни пасть и не будь бабой! Не желаю из-за тебя огрести!

Оглушенно киваю, и Ганс меня отпускает. Даже отряхивает мою шинель от белой пыли.

— Лучше выполняй приказы. Не хочу потерять еще и тебя, понял? Они или мы.