Книга Первый ящик снизу, страница 56 – Паоло Дельмастро

Мое падение было стремительным и охватило все сферы жизни, не только шахматы. Уровень деградации рос день ото дня. Режим питания вскоре свелся к регулярным попыткам самоотравления разным пищевым мусором. Я забросил физические тренировки и довел свое жилище до такого плачевного состояния, что стал всерьез опасаться прихода санитарной службы, оповещенной соседями. И, как и следовало ожидать, мой шахматный рейтинг рухнул.

Я осознал, что достиг дна, когда спустя почти год после расставания случайно встретил Арианну в супермаркете. В тот день я проиграл и лихорадочно искал что-нибудь на ужин, чтобы обеспечить себе поражение во втором туре состязаний, который должен был состояться на следующий день. Арианна была с мужчиной и казалась счастливой. Мы прошли мимо друг друга. Она рассеянно скользнула по мне взглядом, как по совершенно незнакомому человеку. Я бросился к стеклянной витрине с замороженными продуктами, чтобы увидеть свое отражение, — и с трудом узнал себя. Длинные сальные волосы, неухоженная борода на бледном лице и покрасневшие глаза — эдакий Джонни Депп, сильно смахивающий на бомжа. В тот самый день я в последний раз прикоснулся к шахматной доске, спрятав шахматы в нижний правый ящик письменного стола, чтобы никогда больше не доставать их оттуда.

Прошло несколько месяцев. За это время мне довелось пережить множество мучительных моментов, ведь для шахмат не существует метадона^[43]. Не придумали еще ни суррогатов, ни альтернатив, столь же сложных, захватывающих и неуловимых. Не имея доступа к шахматным фигурам, шахматист неизменно погружается в невыносимую скуку, потому что любое другое занятие в реальной жизни кажется ему слишком банальным. Поначалу не помогает даже прятать шахматную доску, потому что мозг уже научился обходиться без нее и самостоятельно создавать нужные ему картины. Бесполезно пытаться сосредоточиться на чем-то другом: мысли становятся неуправляемыми и мозг неизменно возвращается к шахматным баталиям, судорожно анализируя прочность рокировки^[44] или устойчивость пешечных цепей^[45].

Так прошло еще полгода. За это время я ни разу не побрился и не постриг волосы — на этот раз сознательно. Когда искушение открыть тот самый ящик письменного стола становилось невыносимым, я бросался к зеркалу в надежде на то, что отражение напомнит мне образ, увиденный в супермаркете в день, когда я достиг дна, и Арианна, пройдя в двух шагах, меня не узнала.

Но как в постапокалиптическом пейзаже рано или поздно из-под ядерных руин вдруг пробивается крошечный зеленый росток, возвращающий цвет серому пейзажу, так и я, проживая боль день за днем, постепенно стал ощущать в опустошении своей души пусть слабое, но все же возрождение интереса к жизни, которая не была бы ограничена полем из шестидесяти четырех клеток. На помощь мне пришли в том числе и практические нужды: исчерпав свои скромные сбережения, я был вынужден вернуться к работе, а это означало необходимость выходить из дома и общаться с людьми, не имеющими отношения к шахматам.

Другими словами, как Люсьен, столкнувшись с крахом своих иллюзий, возвратился в скромный провинциальный городок, где он вырос, так и я вернулся к почти нормальной жизни, состоящей из работы и весьма ограниченного круга желаний и надежд. Во мне зародилось и с каждым днем крепло ощущение того, что когда-нибудь мне удастся освободить, словно джина из бутылки, свою шахматную доску из правого нижнего ящика письменного стола, не превратившись снова в ее пленника. Обретя эту надежду, я стал размышлять о своем состоянии: с одной стороны, ценя вновь обретенную свободу, с другой — осознавая всю глубину одиночества, в которое я погрузился в те темные годы, когда воспринимал любые социальные контакты как помеху, отвлекавшую от достижения главной цели.