Книга Попечительница, страница 169 – Наталья Шнейдер

— Да, — ответила я не моргнув глазом.

Правде он все равно не поверит. Еще и в желтый дом определит.

— Милостивая государыня, ну это уже ни в какие ворота! — взорвался Григорий Иванович. — Вы понимаете, что я могу написать…

— Пишите, — пожала я плечами. — Бабушка, упокой Господи ее душу, давно на том свете, но, возможно, кто-то из старых слуг еще жив. И вам ответят то же самое, что сейчас скажу я: в Отечественную войну она открыла двери своего дома для раненых. Ее имение было под Смоленском, вы понимаете, сколько там было раненых. Бабушка была дама деятельная и сидеть просто так не могла, поэтому она напросилась помогать врачу. Учитывая, сколько у него было работы, он не возражал. Помню, бабушка говорила как-то, будто отнять конечность куда проще, чем принять роды.

— Анна Викторовна! — Григорий Иванович с видимым усилием взял себя в руки. В лицо обвинять губернаторшу во лжи, да еще при свидетелях, доктор не мог. — Армейский лекарь, научивший вашу бабушку повивальному делу? Под Смоленском, среди ампутаций и развороченных штыками животов?

— Видите ли, после того, как бабушка поняла, что может быть полезной, она решила не останавливаться. Повитуха не всегда поспевает, а терять крестьянок из-за этого — неприятно, да и дорого.

Пусть пишет. Про госпиталь совершенная правда, это все знают. А старых слуг в том имении… кажется, сейчас оно принадлежит моему, то есть Анниному двоюродному дяде, не осталось.

Григорий Иванович взял иглодержатель. Покрутил и вернул на стол.

— Хорошо. Положим, вы сжали матку, и кровотечение остановилось. Но это тоже ваше? Зачем? Боюсь предположить, что вы зашивали.

— Разрыв промежности.

— Вы с ума сошли! Рана в родовых путях должна очищаться! Следует крепко связать родильнице ноги и ждать две недели, чтобы ткани очистились и срослись!

Мне очень захотелось связать ноги ему самому и уложить в постель на неделю-другую. Даже без разрезов, лохий и прочего.

— А вы… вы зашили рану, и все, что должно беспрепятственно из нее выходить, останется в теле!

— То есть свежая рана должна омываться гноем, выделениями, потом и прочим, чтобы природа взяла свое и ткани срослись? — не удержалась я.

— Не передергивайте, милостивая государыня. Ране необходим свободный отток. Если она станет нагнаиваться, доброкачественный гной куда менее опасен, чем запертая внутри испорченная кровь и воспаление. Это знает любой хирург. Я должен посмотреть, что вы там сделали. Если вы стянули края наглухо, швы придется снять.

Он повернулся к двери.

Я сама не поняла, как успела оказаться перед ним, хотя его рука уже лежала на дверной ручке. Между сюртуком и белоснежной перчаткой виднелась манжета сорочки с маленьким бурым пятнышком по краю. А может, мне это показалось, при свече-то.

Неважно.

— Только через мой труп.

Григорий Иванович посмотрел на меня сверху вниз. Он был не такой высокий, как Андрей, но все же мужчина. Я не отвела взгляда.

Он медленно убрал руку с дверной ручки. Повернулся к Белозеровой.

— Софья Андреевна. При всем уважении к Анне Викторовне, хозяйка в этом доме — вы. Вы в ответе за здоровье Светланы Сергеевны в отсутствие ее мужа. — Он говорил очень ровно, но что-то в его интонации напоминало о перетянутой струне, готовой вот-вот лопнуть. — Я ее врач. Я обязан осмотреть родильницу, у которой были судороги, послеродовое кровотечение и которой совершенно напрасно наложили швы. Самодеятельность Анны Викторовны может закончиться родильной горячкой. Если вы позволите ей не допустить меня к пациентке, а с той что-нибудь случится, я буду вынужден доложить врачебной управе. Мне жаль, но я обязан буду это сделать.