Книга Графиня Оболенская. Мосты в будущее, страница 31 – Айлин Лин

— Как всё-таки приятно иметь дело с людьми умными и начитанными! — рассмеялся профессор. — Иному фабриканту я бы четверть часа объяснял, для чего больного требуется наклонять, а с вами можно сразу приступить к делу.

— Значит, вам нужен стол, который можно наклонить без санитаров и чурбаков, — подвела я итог.

— Да. За границей уже делают специальные столы. Однако у нас такого нет, а таскать этот вместе с больным дальше невозможно.

— Наклонять надо всю верхнюю раму, — я положила свою папку на подоконник и достала карандаш. — Здесь поставим ось, под ней винтовой подъёмник с рукоятью. Помощник вращает её, один край поднимается, другой опускается.

— Во время операции? — профессор приблизился ко мне, чтобы посмотреть на рисунок.

— Именно. Больного трогать не придётся. Но одного винта мало, нужен независимый стопор. Если механизм сорвётся, рама задержится на зубчатой дуге и не упадёт.

Я перечеркнула нарисованную врачом столешницу и разделила её на три части.

— Нижнюю секцию сделаем съёмной. Среднюю можно будет заменить более короткой, если вам потребуется подвести больного ближе к краю. Спинку тоже посадим на шарниры.

— Опору для ног, — потребовал Николай Васильевич, водя пальцем по рисунку. — Съёмную и без ремней, которые невозможно толком промыть.

— Плечевые упоры вам потребуются? Иначе при сильном наклоне человек поползёт вниз.

— Потребуются. Обтянуть резиной, чтобы не давили. И никаких углублений вокруг винтов.

— Все соединения закроем гладкими накладками. Каркас сделаем из углового железа и никелируем.

— А верх? Мрамор?

— Нет, — я отрицательно покачала головой. — Мрамор слишком массивен для подъёмного механизма, а возле шарниров может треснуть. Секции изготовим из листового железа, покроем белой стекловидной эмалью, а винт, шарниры и зубчатую дугу никелируем. Сверху положим съёмные подушки в клеёнчатых чехлах.

Николай Васильевич упёрся ладонями в край старого стола, изображая положение хирурга.

— Его ещё на два вершка сузить. Когда приходится тянуться через больного, спина через час перестаёт разгибаться.

Я внесла исправление и отошла, чтобы оценить конструкцию целиком. Склифосовский снова склонился над рисунком, и тут я впервые внимательно разглядела его лицо. Под глазами проступила синева, белки пересекали красные жилки. Веки тоже покраснели, будто он несколько ночей не смыкал глаз.

— Вы не захворали ли, Николай Васильевич? — я указала карандашом на собственные глаза. — Глаза воспалены и в целом вид у вас нездоровый.

— Пустяки, — отмахнулся он и потёр переносицу. — Вчера ночью поступили двое. Один с ущемлённой грыжей, другого привезли после драки с ножевой раной живота. Закончили к рассвету.

— Оба живы?

— Пока живы, — хмуро уточнил врач. — Об остальном поговорим через несколько дней. А то, что глаза припухли, так это ожидаемо. При ночных операциях освещение никуда не годится. Керосиновые лампы коптят, фитили приходится поправлять, свечи горят неровно. Стоит ассистенту податься вперёд, как он заслоняет половину света плечом или рукой. К утру в глазах режет, будто песку насыпали.

Он вновь склонился над чертежом стола, явно считая вопрос закрытым.

Я же посмотрела на лампы: на каждой имелся жестяной отражатель, но пользы от него было немного. Один источник света всегда создаёт одну глубокую тень. Чем ярче источник, тем сильнее контраст между светом и тенью.