Книга Ягодка для двух мажоров, страница 24 – Тома Глуб

И весь этот огромный, строгий, справедливый мир она направляет на меня.

— Маша, коса. Маша, спина. Маша, ты почему так поздно от Вали? Маша, что за манера — глаза прятать? Честному человеку прятать нечего.

Я под ее присмотром хожу с рождения, как под колпаком. Куда пошла, во сколько вернулась, с кем разговаривала у колодца. В деревне ведь все на виду, а уж у моей мамы — тем более.

— Ты у меня одна, — говорит она, поджав губы. — И чтоб никто про мою дочь худого слова не сказал.

Никто и не скажет.

Потому что она, кажется, чует запах беды за версту. И как она до сих пор не учуяла две городские проблемы — ума не приложу.

Хотя нет. Учуяла.

— Эти двое, — говорит она за ужином, аккуратно раскладывая по тарелкам салат, — чтоб мимо тебя ходили по стеночке. Понятно? Городские. Приехали — уехали, а тебе тут жить, как отучишься.

— Мам, я с ними даже не…

— Маша. — Один взгляд. Ложка замирает у меня в руке. — Я сказала.

— Поняла.

И, ей-богу, в эту секунду я и правда собираюсь ходить по стеночке до конца лета.

Собираюсь ровно до тех пор, пока после ужина мама не сует мне трехлитровую банку.

— Отнеси Вале сметану, я обещала. И назад пустой не тащись, у нее там мои формы для кексов остались, забери. Одна нога здесь…

— … другая там, — договариваю я. — Иду.

Небо к вечеру наливается лиловым. Пахнет пылью, железом, чем-то тревожным — так пахнет перед грозой. Где-то за лесом уже громыхает, глухо, лениво, будто нехотя. Я иду к тете Вале, прижимая к груди холодную банку, и думаю, что успею до начала дождя.

Не успеваю.

Гроза накатывает на село разом. Небо раскалывается пополам, ослепительно, и тут же обрушивается стена воды — плотная, теплая, летняя, за которой в двух шагах ничего не видать. Я влетаю в первую же открытую дверь — в тети Валину летнюю кухню, маленькую, темную, заставленную банками и связками сухих трав, — и захлопываю ее за собой.

И только отдышавшись понимаю, что в темноте я не одна.

— Промокла, — говорит Глеб.

Не спрашивает. Констатирует. Он сидит на низкой лавке у стены, вытянув длинные ноги, и в полумраке я вижу только блеск его глаз да светлую майку. Мою банку я до сих пор прижимаю к себе.

— А ты чего тут? — глупо спрашиваю я.

— Прячусь от дождя, — он усмехается. — Как и ты. Только я чуть раньше успел.

Дверь дергается от ветра. Я толкаю ее — и она не поддается. Снаружи что-то с грохотом валится, придавливая створку. То ли корыто, то ли доски. Я налегаю плечом — бесполезно.

— Мы… кажется, застряли, — говорю я севшим голосом.

— Похоже на то. — Глеб не выглядит расстроенным. Совсем наоборот. — Ужасная трагедия.

За окошком лупит ливень, гремит так, что дрожат банки на полках. В кухоньке пахнет сушеным чабрецом, мятой и сырой землей, что тянет через щели. Я стою у двери, мокрая, с дурацкой банкой сметаны, и понимаю, что деваться мне решительно некуда.

— Да поставь ты ее уже, — говорит он мягко. — Не съест никто твою сметану тут.

Я ставлю банку на стол. Медленно.

Глеб встает с лавки. Он вообще делает все медленно, лениво, будто ему вообще некуда спешить.

— Замерзла? — он подходит ближе. В полумраке его серые глаза кажутся почти черными.

— Нет.

— Врешь. У тебя губы дрожат.

— Это от…

— Только не говори, что от холода, — перебивает он. — На улице тридцать градусов было.