Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 97 – Лана Фрейтаг

— А если спросят, почему его не отвезли к врачу?

— Спросят, — согласился Дато. — Тамрико скажет как есть: подумала, что пьяный, вышла через час, а он уже холодный. Это тоже правда.

Тамрико задумчиво смотрела в стол и была непривычно тихой.

— Третье. Бебо девяносто лет, она по-русски не говорит, и ее никто ни о чем спрашивать не будет. Бебо, — он произнес к ней несколько слов по-свански, коротко, и старуха ответила ему одним, не отрывая глаз от огня.

— Четвертое, — сказал он и посмотрел на меня. — Ты пока остаешься покойницей. Если ты сегодня ночью выйдешь к Зурабу и скажешь ему, кто ты, он тебя увезет в Местию до утра, и разговаривать с тобой будут уже там и уже совсем не так, как ты рассчитываешь.

Он взял со стола пустой стакан, поставил его на место, ровно туда, где тот стоял, и я поняла, что он это сделал не думая. Потом стал звонить.

— Зураб, это Дато Геловани. У меня во дворе мертвый человек. — Пауза. — Не постоялец, нет, не наш. Русский, из Москвы, приехал вчера. — Пауза. — Нет. Пил с обеда, вышел во двор и упал. — Снова длинная пауза. — Я его не трогал, он лежит как лежал. Стол не убирали. Дорогу тебе Гиорги подсветит, у поворота размыло.

Он вернулся, положил телефон на подоконник экраном вниз и посмотрел в черное окно.

— Полтора часа дороги, — сказал он. — Плюс он еще возьмет врача. Значит, к полуночи доедут.

За окном, далеко внизу, на нижней дороге качались редкие огни. Деревня возвращалась с похорон. Он посмотрел на эти огни и добавил, уже спокойнее:

— К утру у меня во дворе соберется вся деревня.

Летний дом стоял в глубине двора, за грушей, и в нем с осени не топили. Я поднялась туда по наружной лестнице, придерживаясь за перила, и доски были в инее и скользили. Дато шел за мной с лампой и не подсвечивал мне под ноги, а держал ее так, чтобы свет не бил в сторону ворот.

Внутри пахло пылью, но было чисто. Я вытащила из-под матраса пакет и разложила на кровати все, что у меня было: страховой полис в прозрачной папке, ксерокопию доверенности, которую мне переслал Ираклий, и мои листы. Восемь листов в клетку, исписанных с двух сторон, с датами, суммами и стрелками.

Дато поставил лампу на подоконник и стоял у двери, не входя.

Я убрала папку обратно и села на край кровати, и вдруг оказалось, что встать я больше не могу.

— Дато.

Он так и стоял в дверях, смотрел на меня вопросительно.

Я начала говорить и поняла, что все слова, которые у меня есть, годятся для писем в страховую. Их было очень много внутри и ни одного снаружи.

— Ты меня подобрал на осыпи, — сказала я. — Ты позволил мне жить в твоем доме несколько месяцев. Кормил, врал за меня всей деревне, ходил за меня в горы. И не спросил с меня ни одного лари.

— Надя, мне…

— Дай сказать, мне нужно сказать.

Он замолчал.

— Я тебя люблю.

Внизу, в ущелье, шла Ингури, и на лестнице потрескивали доски, отдавая дневное тепло.

Он пересек комнату, сел рядом на край кровати так, что пружины ушли вниз и меня качнуло к нему плечом, и взял мою руку.

— У тебя пальцы ледяные.

Он поднес мою ладонь ко рту и подышал на нее, и от этого прошло теплом по всей руке до самого плеча.

— Я тебя первый раз увидел на четвертом километре. Ты лежала боком и держалась за камень, — сказал он, глядя не на меня, а в пол. — Я сперва думал только одно, что чужая глупость опять испытывает меня на прочность.