Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 49 – Лана Фрейтаг

— Ты его забрал?

— Нет. Расписываться не стал. — Он повернул лист в пальцах. — Пока я не расписался, меня как бы нет дома.

— Что там может быть, — сказала я, и это не прозвучало вопросом.

Он помолчал секунды три.

— Вариантов два. Либо благодарность за помощь в поисках и денежный перевод. Тогда он покупает мое молчание и делает это красиво, через почту, с уведомлением, чтобы осталась бумага, что я взял.

— Либо?

— Либо копия его заявления, — сказал Дато. — И тогда он проверяет, дома ли я.

Ветер прошел по траве и потянул холодом снизу, от реки.

— Он не улетел, — сказала я.

— Улетел. Одиннадцать дней назад, я проверял.

— Тогда почему письмо?

— Потому что письмо идет из Москвы в Местию две недели. — Он протянул мне лист. — Оно отправлено четвертого. За два дня до его отлета. Он отправил его тогда, когда еще ходил с отрядом по квадратам и звал тебя в мегафон.

Я взяла бумагу, и пальцы не слушались, и она была теплая от его кармана, и я держала ее чуть дольше, чем нужно было, и он это видел.

Извещение было плотное, розоватое, с типографской сеткой и грузинскими буквами, и от руки в нем было заполнено только три строки. Я подсветила его экраном телефона. Тамрико немедленно перегнулась через мое плечо, дыша мне в ухо кофе.

— С уведомлением, — сказала она. — Видишь галочку? Он узнает не только, что ты забрал. Он узнает день и час.

— Да знаю я, — сказал Дато.

В темноте лица не было, только плечи и светлое пятно рубашки в вырезе куртки. Но по голосу было слышно, что он это знает не последние пять минут, а с самого утра, и весь день ходил с этим вниз и обратно.

— Сколько оно там пролежит?

— Месяц. Потом уйдет назад в Москву. — Он забрал у меня бумагу, сложил и убрал в карман, и мне почему-то жалко было ее отдавать, она была теплая. — С отметкой, что адресат не явился.

— И он поймет, что вы прячетесь.

— Он решит, что я его боюсь, — сказал Дато.

Тамрико выругалась вполголоса и полезла за сигаретами, которые не курила шесть лет, но носила в кармане. Внизу коротко, беззлобно взлаяли собаки, кто-то шел по нижней дороге с фонарем.

— Значит, надо забрать, — сказала я.

— Надо.

— Тогда почему не забрали сегодня?

Он поднял канистру и посмотрел вниз, на деревню, где горели уже три окна.

— Потому что сегодня на почте сидела Ламара, а Ламара берет трубку и звонит невестке раньше, чем ты дойдешь до двери. В четверг сидит Гиго. Гиго на рабочем месте обычно спит и дела ему ни до чего нет.

Мура поднялся из травы и потянулся, выгибая спину. Тамрико сунула нераспечатанную пачку обратно в карман и хлопнула себя по коленям.

— Все, пошли вниз, я на этом камне себе уже все отсидела. Надя, вставай.

Я встала и наступила на левую ногу, и она подломилась.

Пару месяцев назад я ползла по мокрой осыпи в темноте, и связки мне этого до сих пор не простили. Днем я почти не хромала, но к ночи, когда холод забирался под кожу, нога делалась чужой и злой.

Дато поставил канистру обратно на землю.

— Я сама.

Он не ответил. Просто подошел и подставил согнутый локоть, удобно, под мою руку, и стоял, глядя не на меня, а на тропу. Тамрико уже шагала впереди, спиной к нам, слишком быстро для женщины, которая только что все себе отсидела.

Я взялась. Под курткой рука была твердая и горячая, и я вдруг сообразила, что за восемнадцать дней мы ни разу не касались друг друга просто так. Всегда была причина: нога, перевязка, лестница. Сейчас причины почти не было.