Книга Альпийский развод. Он оставил меня умирать, страница 124 – Лана Фрейтаг

— И еще одно, — сказал он, оторвавшись, и его дыхание шло у меня по лицу горячим. — Ты поедешь и сделаешь там свои дела. Ты все это сделаешь сама, и я в это не полезу.

— А если мне будет тяжело и я не справлюсь?

— Тебе будет тяжело, но ты справишься.

— Спасибо, утешил.

— Ты меня не дослушала. — Он поправил мне воротник, застегнул верхнюю кнопку, дернул за нее, проверяя, и это движение было такое домашнее, что у меня перехватило горло. — Тебе будет тяжело, и ты справишься, потому что ты через седловину прошла на своих ногах. Я тебя тогда четыре километра не нес, ты сама шла. Я только рядом шел.

Он открыл мне дверь машины.

— Садись, ты замерзла.

Я села. Тамрико на заднем сиденье что-то пробормотала и повернулась к спинке. Он захлопнул мою дверь, обошел капот, сел за руль и завел, и печка сразу дунула холодным.

— Дато.

— М.

— Ты сейчас очень хорошо говорил, — сказала я, глядя в лобовое. — Но я все равно хочу, чтобы ты меня попросил.

Он помолчал, включая передачу.

— Я знаю, — сказал он.

* * *

Тридцать первого Тамрико жарила на всю кухню с шести утра, бебо велела достать из сундука скатерть, которую вынимают два раза в год. Гиорги приехал с женой и двумя детьми и привез самодельные бенгальские огни, от которых пахло серой на весь двор.

Меня посадили не с краю.

Бебо показала пальцем на стул рядом с собой, и Тамрико поставила туда тарелку, и я села, и Циала посмотрела на это и что-то сказала соседке, и обе покивали. В двенадцать за окном кто-то начал палить в небо из ружья, Мура, испугавшись, залез под крыльцо и не вылезал до утра, а Гиорги поднял стакан и стал говорить длинный тост, из которого я поняла три слова, и все на меня смотрели, и Дато переводить не стал.

— Он сказал, за хозяйку дома, — шепнула мне Тамрико.

Я стояла потом у окна с бокалом и смотрела, как над черными башнями лопаются красные шарики, и считала.

Пять дней.

Третьего января Дато уехал вниз с утра и к ужину не вернулся. В девять я не выдержала.

— Тамрико, где он?

— В Зугдиди, — сказала она, не поднимая глаз от кастрюли. — По делам.

— По каким делам третьего января?

Тамрико отложила крышку и повернулась ко мне, и посмотрела так внимательно и так долго, что я поняла сразу три вещи: она знает, ей велено молчать, и это молчание стоит ей поперек горла с самого утра.

— Ты у него спроси, — сказала она. — Только не сегодня.

Он вернулся в первом часу ночи. Я слышала, как во двор въехала машина, как хлопнула дверца, как Мура застучал хвостом по стене сарая. Потом внизу долго текла вода. Потом скрипнула ступенька, и еще одна, и он прошел мимо моей двери и не остановился.

Я лежала с открытыми глазами до пяти утра. В пять во дворе завелся двигатель.

Я села в кровати так резко, что перед глазами поплыло. За окном была полная чернота, до рассвета оставалось часа три, и в этой черноте под окном ровно и низко работала его машина.

Я выскочила в сени, сунула ноги в ботинки и накинула на плечи первое, что попалось с гвоздя. Это оказалась моя красная куртка.

Двор был белый и мертво-тихий. Из выхлопной трубы шел густой ровный пар и уходил вверх, не рассеиваясь, а стекла изнутри уже начали оттаивать неровными пятнами. Багажник был открыт, и в нем лежала его старая брезентовая сумка, та самая, с которой он ездил в рейсы, когда еще возил холод по всей Европе, потертая на углах, с чужими наклейками на боку.