Книга У роз нет запаха и вкуса, страница 47 – Ефимия Летова

Они говорили лучше любых слов.

— Мать изменяла отцу? — спросила я, неожиданно почувствовав, что эта мысль ничуть не делает Саманту более чужой мне. Даже наоборот.

— Никогда.

— Тогда…

— У отца был близкий друг. Он бежал из страны вместе с женой. Я так поняла, по политическим причинам. У нас не любят свободомыслящих магов. Хотя, возможно, дело было и в даре.

Саманта продолжать не стала, я выдохнула, не зная, хочу ли задавать ей ещё какие-то вопросы.

— Мама с папой любили и растили тебя, как родную. И, да, твой день рождения вовсе не в августе, а в апреле. Двадцать шестого апреля.

Так мне уже двадцать пять?

— Если мы будем поднимать шум… Если о твоих способностях станет известно…

— Я понимаю.

У нас не любят свободомыслящих, а ещё тех, кто ломает стекло одним прикосновением пальцев и обрушивает люстры на головы.

— Я… я любила тебя, — неожиданно произнесла та, которую я привыкла считать сестрой.

— Пора возвращаться в гостиную, — сказала я, и прежде чем Саманта начала было просить прощения и говорить ещё какие-то ненужные и пустые слова о том, что ей жаль и не было другого выхода, добавила. — Хорошо, что ты мне это всё рассказала. Я больше не держу на тебя зла. Жаль, что племянников не увижу. На кого они больше похожи?

— На Тревера, к счастью, — ответила Саманта, и больше мы не сказали друг другу ни одного слова наедине.

Мне досталось от Мортона сполна той же ночью, под пристальным масляно-сальным взглядом Самсура. К сожалению, трюк с люстрой не сработал на этот раз, впрочем, возможно, дело было в том, что мои мысли были заняты не Мортоном и его преданной мерзкой шавкой, а словами Саманты. И я почти не чувствовала боль.

Мне нужно было что-то решать.

Для начала понять, кто я.

В некотором смысле полученная от Саманты информация развязала мне руки. Любовь к родителям, понимание того, что у меня есть сестра, пусть и предавшая меня однажды, неким необъяснимым образом сдерживало меня от каких-то решительных шагов. Теперь же…

Настоящие родители меня бросили. Приёмные… не доверяли мне. И были готовы запереть в каком-то жутком монастыре, лишив возможности выбора и правды. Мне не за кого было держаться, даже за воспоминания.

И значит, мои руки развязаны.

На этот раз Мортон не стал и пытаться лечить мои ссадины на позвоночнике и сбитые колени: он вновь предпочёл кровати жёсткий пол. Кроме того, у меня болело и саднило горло, потому что Мортон словно мстил за моё молчание, то и дело сжимая то руками, то магией мою шею. Ему следовало надавить всего чуть-чуть сильнее, чтобы закончить с этим всем — иногда я почти жалела о его самоконтроле.

Если Мортон знает, что я опасна, почему же он… почему он так ведёт себя со мной, словно не то что не боится — нарывается на выплеск моей злости или отчаяния? Провоцирует его?

Я не знала.

Следующие после отъезда Саманты две недели я провела, как в бреду. Неожиданно поднявшаяся температура, кашель, мучительный для повреждённого горла, слишком редкие визиты нерешительного и медлительного лекаря, словно Мортон не желал избавить меня от мучений, наоборот — продлевал их, как мог.

Впрочем, можно сказать, я даже была ему благодарна. Жар защищал от постельных притязаний Мортона, а ещё плавил горькие и тревожные мысли — о прошлом, о будущем.