Книга Не открывайте глаза, профессор!, страница 72 – Ефимия Летова

Мне хотелось увидеть в его глазах если не восхищение, то хотя бы подтверждение того, что я — такая, как есть — нравлюсь ему. Больше, чем Аглана, больше, чем та я, какую он представлял в своих фантазиях, когда искал меня.

— Матильда, — сказала я тихо, утыкаясь носом в его грудь, чувствуя, как его губы скользят по моему влажному затылку. — Вот такая вот Матильда. Если вам не нравится то, что вы видите — просто не открывайте глаза, профессор. Профессор…

— Маленькая врушка, ты отлично играешь в прятки. Мне нравится. Всё нравится. Очень.

Он взял меня силой, он хотел меня запереть, он постоянно говорил мне гадости, называл дурочкой и поганкой, он обманывал меня, во всяком случае — недоговаривал и утаивал, а я хотела сбежать от него с первой нашей встречи. Но вот теперь мы встретились, он обнимал меня, он откровенно любовался мной, девчонкой с мокрыми неаккуратными волосами, в невзрачном платье — и на несколько мгновений всё прочее стало неважным.

— Вартайт Мортенгейн!

Резкий оклик незнакомым, пронзительно-высоким и при этом мужским голосом — словно ледяной душ. Мортенгейн замер, не выпуская меня из рук, а потом обернулся, медленно и насторожённо. Беспокойным или напуганным он не выглядел, но и удовольствие незнакомцы своим появлением явно ему не доставили. Впрочем, очевидно, что незнакомцами они были только для меня. Чувствуя руки профессора на груди, собственнически прижимавшие к себе долгожданную добычу, я разглядывала их. Высокий и худощавый юноша, нет, скорее мужчина непонятного возраста, с острым тонким носом и неожиданно острыми вытянутыми кончиками ушей. Молодое и бесспорно красивое бледное лицо несколько портил тяжёлый взгляд круглых, чуть навыкате глаз оттенка спелой вишни, неприятный высокомерный прищур, юному человеку никак не принадлежавший. Да и уместно ли было говорить «человеку»? Причёска у незнакомца тоже была странная: светлые, почти белые волосы приподняты и прихвачены лентой на затылке. Откинув на спину прядь, падавшую на лицо, блондин продемонстрировал необычный рисунок на коже: причудливая голубая вязь. Однако ни забавным, ни женственным его облик не казался.

Вот оторопь внушал, это да.

Одна из двух его спутниц, девушка — или леди? — в том же неопределённом возрасте, отталкивающе хорошенькая, тоже была светловолосой и остроносой. Тонкая, как тростинка, она стояла с опущенными к полу глазами, будто пытаясь сделать вид, что всё происходящее её здесь не касается. Вторая леди, напротив, яркая, черноволосая, лет сорока на вид, в шляпке, украшенной живыми цветами, по-хозяйски и не без любопытства оглядывалась вокруг. Её острый взгляд прозектора с какой-то брезгливой жалостью прошёлся по замершей на месте Аглане, потом безо всякого снисхождения упёрся в нас с профессором, и мне захотелось от Мортенгейна отодвинуться, а лучше сразу улечься в стабилизирующую ванну анатомикуса для органов. Но пока что брюнетка молчала, а вот блондин с татуировкой на лице держать язык за зубами не собирался. И его непривычно высокий голос резал мои барабанные перепонки, но при этом смеяться или даже иронизировать над ним по-прежнему не хотелось.

Мортенгейн спрыгнул со сцены, протянул руку и помог мне спуститься. Мы подошли ближе к гостям и неподвижной Аглане, при этом руки моей профессор не отпускал.