Книга Ловелас. Том 9, страница 99 – Илья Взоров

У Пенни бак, видимо, наполнялся лет так с пятнадцати. А может и раньше. Чопорная школа, отец, который называет грудку индейки «белым мясом», хор по воскресеньям, кузина Аннабел, которую выдают замуж за юриста. И два года над табличками, где богиня в подробностях рассказывает пастуху, что именно ей с ним хочется сделать, а мисс Фэрфакс выводит в переводе что-нибудь благопристойное про «сладость нивы». Фрейд сказал бы, что она сублимировала. Учила клинопись вместо того, чтобы целоваться. Только сублимация — не слив, а крышка. Энергия вроде уходит в науку, а уровень в баке всё равно растёт.

А потом пришёл релизер. Мускулистый красивый парень на экзотическом восьмиколёсном золотом лимузине, с баром, занавесками на окнах и журналами, где голые девушки. Плюс шампанское и мужские руки на плечах. И бак взорвался.

Я, конечно, себе льщу. Будь на моём месте кто другой, с «Дипломатом» и журналами, могло случиться то же самое. Может, и не случилось бы. Но сработало же!

Вот и получается, что женская разборчивость стоит дорого, а платит за неё в итоге сама женщина. Общество — мужчины, церковь, папы-архидьяконы — сначала зашнуровывает её в корсет, натягивает на неё перчатки, ставит рядом компаньонку и учит, что хорошая девушка не хочет ничего и вообще, все что ниже пояса стыдно. Годами так. А потом это общество с изумлением смотрит, как пружина, которую сжимали двадцать лет, распрямляется за сорок минут на заднем сиденье чужого лимузина. И все качают головами: как она могла, такая приличная, из такой семьи… Любовь зла. А любовь здесь вообще ни при чём. Здесь физика.

Умаявшаяся «пружинка» спала у меня на плече.

Пенни отключилась минут через двадцать после люка. Голову положила мне на ключицу, одну руку на мою грудь, и посапывала. Тёмные волосы спутались от ветра, в них так и застряли два яблоневых лепестка. Я не стал их вытаскивать. Будет расчесываться, заберет на память. А память я ей оставил знатную!

* * *

Кембридж начался незаметно: сначала пригороды, потом широкая Массачусетс-авеню, потом всё больше красного кирпича и белых наличников, и вдруг — Гарвард-сквер.

Здесь была весна в чистом виде. Студенты на велосипедах с плетёными корзинами впереди, полными книг. Парни в бежевых брюках и белых замшевых ботинках, в свитерах, наброшенных на плечи и завязанных рукавами на груди, у одного на голове матросская шапочка, хотя до моря отсюда далеко. Девушки в плиссированных юбках и кардиганах на одну пуговицу, с волосами, перехваченными лентой. Газетный киоск на углу, у которого стояли трое и спорили, размахивая свернутым в трубку журналом. Надеюсь, «Ловеласом»!. Букинистическая лавка с выставленными прямо на тротуар ящиками. Кафе, откуда пахло кофе и жареным беконом. Над всем этим зеленели вязы, а за оградой Гарвард-ярда торчали колокольни и шпили.

На «Дипломат» оборачивались. Один велосипедист засмотрелся и въехал в урну.

Я нажал кнопку, и перегородка опустилась.

Хэнк аккуратно рулил и смотрел вперёд с таким видом, будто последние два часа сочинял письмо матери. Я поймал его взгляд в зеркале. Подмигнул. Потом поднял руку и показал два пальца.

Двести бакинских. Двести баксов, гринов, гринбеков, енотов…

Хэнк вздохнул. Долго, со смыслом, как вздыхает человек, который рассчитывал на половину жалованья, а получил вычет. Потом кивнул.