Книга Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца, страница 26 – Марко Мальвальди

— И что же я делаю такого предосудительного, матушка?

— Леонардо, ты сам знаешь…

— Матушка, раз я сам знаю, мне не будет стыдно, если вы скажете.

Катерина промолчала, теребя в руках тряпку.

— Вы говорите о том, что я делаю вещи, противные природе, как утверждал милейший Портинари?

Катерина молча кивнула.

— Вы правы, матушка. Я делаю вещи, противные природе. А если точнее, я делаю только одну вещь, противную природе. И знаете, какую? – Леонардо нежно погладил Салаи по голове, и тот потянулся к руке хозяина, как котик, мурлыкая и выгибая шею. – Я не ем мясо. Я не питаюсь останками других животных, стоящих ниже меня, убитых мною или кем-то другим – неважно, – как это делает большинство зверей в природе. Обжираться мясом более слабых животных – это вещь, согласная природе, но я питаю к этому отвращение.

Леонардо поднялся из-за стола, предварительно подтолкнув Салаи в спину, явно раздраженный всем, что произошло после обеда. Когда он встал, складки его розового одеяния разгладились.

— Я питаю к мясу отвращение, но не мешаю есть его тем, кто мне дорог, ведь я только что принес вам кусок, чтобы Вы сварили бульон, сделали фрикадельки или что захотите. Я не ел его, потому что это не доставляет мне удовольствия, а вы его съели, потому что вам это доставляет удовольствие. – Стоя в дверях, Леонардо обернулся, улыбаясь. – Точно так же завтра я не стану мешать вам пойти слушать вашего любимого брата Джоаккино, который несет чепуху об адах, апокалипсисах, землетрясениях и саранче. А теперь, если позволите, я пойду спать. И если не позволите, все равно пойду.

Палец скользнул по бедру лошади, туда, где мышца переходит в сухожилие и пропадает в глубине. Леонардо внимательно и сосредоточенно изучал мышцу^[18], мышца – это движение. Она важна, но ее недостаточно. И все же ваяние – это легче, чем живопись. Да-да, ваять легче, чем писать картины. Ты находишься в трех измерениях – просто копируй то, что видишь и чувствуешь, и все тут. Ведь есть же причина тому, почему картины древних греков такие нелепые, а статуи – величественные. Создавать произведения в трех измерениях ведь легче, разве не так? А вот в двух – надо уметь. Тут нужны светотень и перспектива. Да, но какая перспектива? Правого глаза или левого? Все художники рассуждали о том, как видится пространство глазу, но у человека их два. Может быть, поэтому мы не видим четких границ предметов. А может быть, потому что границ вовсе не существует.

Леонардо очнулся. Глина будет мягкой и податливой еще полчаса, не больше. Нужно торопиться. Вот здесь. Коснуться пальцем тут, а потом там. Видишь, глина податливая. Это ясно на ощупь и видно глазу.

Где же она, граница между тобой и мной, а, конь? Здесь, где тебя касается моя рука? Но это лишь граница осязания. Если я надавлю, она изменится. И как мне сделать тебя из куска свежей глины одним лишь прикосновением?

Если я отойду, я тебя уже не касаюсь, но чувствую твой запах. Запах приятный – глины и воды, земли и свежести. А если кто-то коснется тебя, ударит тебя, я слышу звук. Слышу до тех пор, пока не отойду так далеко, что уже не услышу его. Может, здесь и есть граница между тобой и мной, а, конь? Но если я открою глаза, я сразу тебя увижу. И если я отхожу, я продолжаю тебя видеть, и ты остаешься в поле моего зрения, пока не скроешься за горизонтом. Так значит, она на горизонте, эта граница между мной и тобой, а, конь?