Книга Усадьба Сфинкса, страница 331 – Константин Образцов

Голос его вдруг пресекся. На секунду мне показалось, что Аристарх Леонидович сейчас опять разрыдается, но он овладел собой, выпрямился и выговорил:

— Не мог бы ты принести его бейсболку? Вольдемар очень любил ее, и я хочу, чтобы эта вещь отправилась с ним. Я не нашел ее в комнате. Вероятно, она в его лаборатории.

Граф молча кивнул, взял ключи, и мы вместе отправились в таинственные подвалы Девичьей башни, которые так занимали меня раньше и к которым я ныне утратил всякий интерес. Не то чтобы я всерьез ожидал увидеть некое подобие лаборатории алхимика или колдуна, с паутиной в углах, толстыми рукописными гримуарами на пюпитрах и странными препаратами в склянках из толстого цветного стекла, но подземная обитель молодого фон Зильбера удивила своей жутковатой прозаичностью. Помещение оказалось небольшим, чуть больше будуара его сестры. Прямо напротив двери располагалась огромная печь, похожая на те, что устанавливали раньше в домовых угольных котельных; сейчас она была холодна, из черной разверстой пасти топки за открытой чугунной дверцей высыпался остывший пепел. Справа вдоль каменной стены тянулся во всю длину широкий стол, с виду очень старый, похожий на сколоченный из толстых досок огромный рабочий верстак, укрепленный на вросших в земляной пол пыльных деревянных опорах. На нем во множестве были свалены тетради и исписанные листы бумаги, тут же стояли стеклянные и пластиковые бутылки – некоторые с этикетками чистящих средств и реактивов, другие без опознавательных надписей, полные какой-то коричневой мутью, – тут же ветошь, пара зловещего вида воронок, стопка грязных тарелок с присохшими остатками еды и несколько книг. Я взял ту, что лежала верхней: это оказалась «Жизнь и приключения Робинзона Крузо» Дефо. У стены слева стоял тяжелый стул, даже кресло, если так можно было назвать массивное сооружение из угловатых коричневых брусьев; стул тоже был вмурован в пол, на подлокотниках крепились грубые, заскорузлые ремни с железными пряжками; и подлокотники, и сидение, и высокую спинку покрывали неопрятные бурые пятна. Над стулом, низко, почти над самой спинкой, висел на металлическом костыле портрет – большая черно-белая фотография в рамке, размером в два стандартных листа, с которой смотрела довольно эффектная женщина лет тридцати пяти.

— Это их мать, – пояснил Граф. – Бывшая супруга Аристарха.

Я присмотрелся к портрету. В холодных чертах надменно-красивого лица можно было рассмотреть выраженное сходство с сыном и несколько более отдаленное, но вполне заметное – с Машенькой.

— Мария Аристарховна говорила, что она бросила их в раннем детстве, – заметил я.

— Я слышал, что ее выставил за порог старый фон Зильбер. Он не слишком высоко ценил своего сына, хотя относился к нему снисходительно, а вот внука откровенно не любил, причем с самого рождения, даже называл чем-то вроде «тупиковой ветви» и винил в его странностях мать. Зато постоянно возился с внучкой, которая, кстати, совершенно не похожа ни на брата, ни на отца, а больше всего на свою прабабку по линии деда. Никогда не мог понять, где тут логика.

Я вспомнил про оборотня Петера Штумпфа и его дочь, но не стал додумывать этой мысли, как и того, какого рода опыты проводил Вольдемар в своем подземелье посредством покрытого пятнами стула с ремнями, глядя на портрет женщины, оставившей ему от себя лишь нелепую детскую кепку. Ее я нашел на дальнем краю верстака. Она лежала рядом с тяжелым, скрученным в рулон свертком из брезента защитного цвета. Я потянул сверток за угол: он с увесистым лязгом раскрылся, и внутри я увидел десятка два металлических инструментов, похожих то ли на комплект для рукоделия по металлу, то ли на инструментарий полевого хирурга начала прошлого века – имелась даже ленточная пила. Все были аккуратно разложены по кармашкам, острия зубьев, крючков и лезвий блестели чистотой и идеальной заточкой. Перед уходом я, более повинуясь интуиции, чем рациональным соображениями, зачерпнул горсть холодного пепла из топки и просеял в руке: на ладони остался крошечный обгорелый кусочек кости. Кажется, это был зуб. Я показал его Графу. Тот поморщился, схватил кость, швырнул обратно в печку и вышел.