Книга Метафора, страница 60 – Константин Образцов

Про собственное творчество Шеф тоже не забывал и писал постоянно, как правило, то, чем в разном возрасте увлекался. В пять лет была написана сказка про летающих людей; в десять — роман, уместившийся в четырех школьных тетрадках, о космических приключениях; в четырнадцать — исторический эпос про амазонок. В пятнадцать дух времени продиктовал увлечение критическим реализмом: Шеф написал повесть с эпиграфом Гиппиус «Страшное, грубое, липкое, грязное…» и поделился с папой планами отправить ее в журнал. Отец, не читавший ни слова, ни строчки из того, что писал сын, высказался в том смысле, что съест свою шляпу, если повесть опубликуют. Это был последний раз, когда Шеф говорил с ним о творчестве. Писать он не перестал, но повесть в журнал так и не отослал.

После школы Шеф поступил на филологический факультет, и родители, до последнего надеявшиеся, что он образумится, окончательно махнули на него рукой. На шесть групп первого курса имелось от силы два десятка молодых людей; казалось, такое гендерное неравенство гарантировало богатство выбора и шикарное разнообразие личной жизни, но ничуть не бывало — за девушек, источавших феромоны, а не запахи пота и книжной пыли, шла свирепая конкуренция. У Полины Чернявской были широкие бедра, узкая талия, длинные золотистые волосы, чувственный рот, магнетически зеленые кошачьи глаза, и феромоны она источала так, что голова кружилась. Шеф с переменным успехом конкурировал за ее внимание в угаре студенческих вечеринок, а в мае, под конец первого курса, пошел в решающий натиск.

— Меня очень интересует архитектура Русского Севера, — однажды томно обмолвилась Полина, — особенно Великого Новгорода, я бы так хотела там побывать!

Всю стипендию Шеф отдавал родителям, деньги на студенческие обеды выдавала ему мама, собственный доход формировался разве что случайной перепродажей книг на рынке у ДК имени Крупской и редким репетиторством — но теперь появился мотив. Это сейчас поездка из Петербурга в Новгород — дело плевое, сел на «Ласточку» да и поехал, есть и доступные билеты, и отелей недорогих полно. Не то было летом 1991 года: гостиницу «Волхов» Шеф бронировал по телефону, предварительно отыскав номер в справочнике, маршрут — бюджетный, на электричках с пересадками — просчитывал по расписанию, билеты покупал в кассах вокзала. Для этого пришлось набрать еще несколько учеников — повезло, приближались выпускные и вступительные экзамены, и удачно проспекулировать несколькими художественными изданиями, приобретенными на рынке и сданными на реализацию в «Дом книги». Денег удалось собрать даже больше, чем требовалось: они с Полиной обедали и ужинали в ресторане гостиницы, гуляли по Новгородскому кремлю и Ярославову дворищу, смотрели на размытые древние фрески в прохладной тишине гулких храмов. Все было не зря, и Шеф понял это, когда вечером первого дня Полина, потягиваясь на кровати и жмурясь, как кошка, расстегнула на нем подтяжки.

Лето выдалось во всех смыслах жарким, и в конце июля они решили жить вместе. Шеф с гордостью сообщил об этом родителям; они восприняли новость, по-видимому, индифферентно, а мама поинтересовалась адресом. Шеф, несколько смущаясь, оставил только домашний телефон. Имеющихся у них с Полиной средств хватило лишь на съемную комнату в коммуналке: воображение при этих словах рисует нечто в духе петербургской романтики, с высокими потолками, бесконечными коридорами, замурованными каминами в комнатах, антресолями и кухней с десятком плит, но увы — то был пролетарский хардкор, самый босяцкий вариант панельной пятиэтажки в Обухово, тесная трехкомнатная квартира, набитая жильцами плотнее, чем диван в их комнате оказался полон клопами, с которыми Шефу пришлось познакомиться там впервые. Впрочем, они были воодушевлены любовью, полны оптимизма, презирали буржуазию и мир капитала с его жаждой наживы, увлеченно говорили про Сартра, студенческие революции и чистое искусство. Собственно, этим искусством и предполагалось жить: Шеф тогда увлекся мистикой, русским авангардом и сюрреализмом и собирался писать нечто в духе «Огненного ангела» или «Голема», приправленное эстетикой ленинградского андеграунда.