Книга Метафора, страница 49 – Константин Образцов

«Я почувствовала себя собакой брошенной», — сказала она.

Были восторги любви, слезы и клятвы.

Весной мы увиделись снова, как обычно, утром в отеле: Эстер была весела, игрива, с удовольствием приняла от меня в подарок на новоселье цветочек в горшке и умчалась всего через час, хотя сначала собиралась пробыть до конца дня. На следующий день она сказалась очень слабой, больной и не приехала, но уже вечером в ее социальной сети появилось видео, где на тренировке она бросает набивные мячи с такой силой, что могла бы пробить ворота Трои.

Качели опять раскачивались в другую сторону. Эстер пропадала неделями; я не реагировал на ее сообщения, когда она объявилась, игнорировал телефонные звонки, а потом ответил, чтобы она больше не трудилась мне звонить и писать. На следующий день мне прилетела фотография ее ног, от самого верха бедер и ниже покрытых синяками так, словно ее лупили резиновыми дубинками несколько хорошо мотивированных спецназовцев. Разумеется, я не мог не спросить, что случилось, — и да, это сделала она сама, а еще раздумывала, стоя на тротуаре, не шагнуть ли ей под машину.

В последней итерации мы молчали друг на друга полгода — формально, в сообщениях и звонках, но не в той метакоммуникации, так хорошо известной многим, переживающим запутанные отношения. Раньше мы пили друг друга жадными, большими глотками, а сейчас тянули души через соломинки, но не могли оторваться, порвать нашу «демоническую связь», как она ее называла, даже если эта связь стала тонкой, как паутинка, ибо паутинка эта была крепче якорной цепи. Эстер публиковала страдальческие сторис, сторис с намеками, сторис со своими стихами — она писала чудовищные верлибры, искренне полагая, что это поэзия, — все шло в ход. Эта игра могла бы тянуться, наверное, и до сего дня, но однажды я увидел не предназначенное для моих глаз видео, где в довольно убогом клипе, снятом на ее деньги для карманного Оси, она изображает любовь и смотрит на него, как на мечту. Я понял, что с меня хватит, и опять заблокировал всюду — в последний раз.

Финальный акт этой трагикомедии состоялся, когда Эстер снова объявилась в банковском чате, и в этот раз я был беспощаден. Она пыталась цифрами переводов играть в наш личный код — я спросил, что за странные суммы или это сдача с того, что я раньше переводил ей на фитнес, на капельницы, на парики и на сковородки? В ответ мне по-достоевски прилетели сто тысяч, которые я тут же отправил обратно, дописав, чтобы она оставила их на новый клип о любви. Полагаю, что если бы той ночью банковские переводы совершались не алгоритмами, а какими-то дежурными клерками — они видятся мне в нарукавниках и пластиковых козырьках, — то мы немало бы развлекли их, перебрасывая через сумрак ночи сто тысяч, и наверняка даже послужили бы причиной пари о том, сколько раз эти деньги совершат путь туда и обратно.

Я заболел тогда — кроме шуток, ангиной, на две недели, как не болел с третьего класса школы, а когда выздоровел, понял, что хочу уехать. Мне стал невыносим мой офис; тягостны поездки из города в город, и даже моя квартира полнилась мучительными воспоминаниями — и переезд на Остров казался идеальным решением. Так и было бы, если бы у меня, как я рассчитывал, получилось уйти в увлекательную работу, но увы — я лишь проводил никому не нужные совещания и раз в неделю посылал в головной офис отчет, который, за его бесполезностью, наверняка никто не читал. Все, что должно было пойти мне на пользу: новая работа, отдаленность от городов, замкнутое уединение Острова, — обернулось тоской и мучительным одиночеством.