Книга Метафора, страница 25 – Константин Образцов

Вот еще грань: тут Эстер танцует мне японские танцы — она любила мангу и аниме, и, как ни смешно сейчас это звучит, я тоже стал их читать и смотреть, и вместо «доброе утро» писал «охаё» и выучил, что «ай шито рю» значит «я люблю тебя». Она называла меня Элиасом, а себя — Чисе, это такие персонажи из одного аниме, и считала, что мы очень на них похожи: я суровый и страшный для всех, кроме нее, а она моя девочка. Я посмотрел вместе с ней совершенно бестолкового «Берсерка», еще и хвалил, чтобы сделать приятно, и подарил очень редкую коллекционную куколку ее любимого персонажа Макима-сан из мультфильма «Человек-бензопила».

Мы редко выходили куда-то: наша связь была тайной, оба осознавали это, да и время приходилось выкраивать — мне от работы, которой не становилось меньше, а Эстер от школы. Она продолжала отлично учиться, могла даже рассчитывать на медаль, но иногда поражала незнанием элементарного: однажды мы говорили о космических перелетах, о том, зачем вообще летать к звездам, и она не вполне уверенно, но как будто бы на всякий случай спросила: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?»

Это казалось мне совершенно очаровательным, как и ее непосредственность, и неловкость, и разные носочки, и родинки — три, как будто созвездие, под правым ухом, и одна крупная, высоко на правом бедре.

Мир стал какого-то жемчужного цвета, вот так это ощущалось. И продолжаться долго, конечно же, не могло.

Однажды Эстер заболела и осталась дома. С утра мы созвонились, как всегда делали, когда не встречались, и я слышал, как она капризничает и спорит: «Почему я должна мыться! Мам, где мыло?!» Днем она прислала мне кружочек: сидела в ярких заколочках, с аппетитом ела котлетку, смотрела мультики и шепотом сообщила, что ей уже лучше.

А вечером написала, что рассказала про нас маме.

Фаина своим обостренным чутьем матери, вечно ревнующей к дочери все окружающее пространство, давно понимала, что у Эстер в жизни что-то происходит, и это что-то, скорее всего, роман. Просто так оставить это было нельзя, ибо восхищение и любовь могла получать лишь она, а дочери выдавать оные только дозированно, под контролем и с разрешения, однако до поры не имела достаточно фактуры для разговора: мы были осторожны, и Фаина замечала только невинное вранье да мелкие несостыковки. Но когда Эстер, оставшись на весь день дома, то запиралась в комнате и долго говорила по телефону, то расцветала, отправляя или получив сообщение, терпение лопнуло, и Фаина приступила с расспросами. Надавить на дочь она умела не хуже, чем опытный опер на наркодилера. Шансов у Эстер не было; может быть, выдавая нашу тайну, она в глубине души надеялась на понимание, но ее сообщение о том, что секрета нет больше и мама все знает, стало последним в нашей истории. О том, что творилось после этого у них дома, чего это стоило Эстер и что ей пришлось пережить, я мог только догадываться, но уже на следующий день увидел, что заблокирован во всех мессенджерах и социальных сетях.

Через пару дней меня выдернули к начальству прямо с места происшествия: разгневанный Миша нашел какие-то старые контакты, и его заявлению о моей связи со школьницей дали ускоренный ход. Формально ничего криминального в этом не было: возраст согласия у нас наступает в шестнадцать, Эстер исполнилось семнадцать, а некоторые ОЧЕНЬ УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ в этом возрасте уже женятся, однако я был не в том звании и положении. Со стороны все это выглядело сомнительным, а сейчас чувствительность на такие истории повышенно болезненная. Ирония в духе времени: мне сошло с рук убийство, но не роман с семнадцатилетней дочерью бывшего друга.