Книга Наши темные истории, страница 9 – Эми Голдсмит

В ящиках комода было пусто, если не считать мертвого паука, так что я рассовала по ним свои вещи. Костюм для Хеллоуина, запакованный в чехол, аккуратно повесила на дверцу шкафа.

Потом сама не заметила, как вернулась к окну. Вид открывался что надо. Уж всяко лучше, чем каждый день на протяжении трех месяцев таращиться на грязно-белую штукатурку соседской стены. Темная гуща леса на том берегу озера казалась бесконечной, а из-за низкого тумана деревья будто сливались с небом. И в самом сердце этой чащи, подобно зачарованному логову какого-нибудь мага, торчала высокая каменная башня. Я сделала пометку в уме: спросить о ней Лотти.

Прежде чем спуститься вниз, я решила еще раз заглянуть в мастерскую. Лотти мельком упоминала о ней в разговоре на прошлой неделе, вот я и прихватила краски – на случай, если снизойдет вдохновение. Вот уже несколько месяцев как не получалось ничего изобразить: всякая искра творчества гасилась темным, неотступным чувством вины.

Бегом поднявшись по лестнице, я тихонько притворила за собой дверь и еще раз жадно всмотрелась в просторный интерьер. Тут было много места и света, а обстановка напоминала переделанный двойной гараж, который Лотти использовала в качестве мастерской в Лондоне. В одном углу стоял большой мольберт, накрытый полотном. Мне стало любопытно, что это такое тут пишет Лотти, и я, приподняв уголок ткани, заглянула под нее.

Лотти уже и так блистала на художественных подмостках Англии, ее работы появлялись в модных арт-зинах и на сайтах. Можно было сколько угодно фыркать, мол, все благодаря связям, а вот ее талант отрицать – нельзя. Для ее стиля были характерны буйные взрывы ярких красок, как у какого-нибудь Ротко^[6] в приступе маниакальной радости, расписывающего гигантские холсты веселыми и дерзкими мазками. Но это… Ни разу не видела, чтобы Лотти писала нечто подобное.

На первый взгляд, холст был покрыт только завитками земляных оттенков. Перемежающимися слизисто-зелеными и туманными, мутно-серыми полосами, совершенно несвойственными ее обычным смелым решениям. Палитру явно подбирали так, чтобы отразить пейзаж за окном. По большей части работа казалась абстрактной, но, присмотревшись, я разобрала мелкие детали. На заднем плане, выведенный черным, виднелся Ренхолл, бесформенная коробка, четко различимая на фоне хмурого неба. Чуть ниже мшистые, желто-зеленые, цвета земли сливались с помойно-бурыми водами озера.

На переднем плане – как я сразу не заметила? – была изображена женщина, вполоборота к наблюдателю. Кожа – бледно-серая, того же оттенка, что и небо. Волосы странного черно-зеленого цвета, напоминающего влажные морские водоросли, падали на спину мокрыми тонкими локонами. Глаза – большие и черные, полные скорби, как два бездонных колодца.

Я даже не поняла, что испытываю при виде нее: страх или сочувствие.

В отличие от привычных работ Лотти, смелых и энергичных, эта была выполнена в мягкой манере и напоминала сонные грезы, хотя определение «кошмарные» подошло бы лучше. И в свете этого меня посетило странное ощущение дежавю. Чувство, будто я уже видела эту женщину прежде…

— Чисто жуть, скажи?

Я подскочила на месте и ахнула, виновато оборачиваясь.

В дверях, привалившись плечом к косяку и скрестив на груди руки, стоял Себастьен. Он смотрел прямо на картину.