Книга Жестокое сердце офицера, страница 152 – Маша Демина

Возможно, я бы и могла на это рассчитывать, если бы не было у нас все так сложно. Вроде и ругать его должна за то, что нет у нас никакой конкретики, и за то, что не может он успокоить мои страхи, но теперь, после того как спас, рискуя собой и своей карьерой… Рассказали мне о последствиях. И не ругается теперь как-то совсем.

Я вообще-то поблагодарить его хочу, а в свете новых событий первой боюсь. Можно было бы попытаться позвонить или написать хотя бы сообщение, но где мой телефон, черт его знает. И я плаваю в этом тяжелом состоянии неизвестности.

Да даже если бы и был телефон, все равно не смогла бы. А если Ярцев отреагирует не так, как надо? Хотя, как надо, я, если честно, еще сама не понимаю. Аборт? Почему-то нет этого слова сейчас в моей системе координат. Пусть и страшно, но нет. Тем более я знаю последствия для женского организма. Для кого-то и один аборт становится потом проклятием на всю жизнь. А я не хочу играть в рулетку. И, если Ярцев произнесет это слово, скорее всего оно будет последним, что убьет его в моих глазах как мужчину.

Сердце колотится как заведенный моторчик. Внутри что-то тревожное и невнятное. Я нервничаю, сама не замечая, то встаю, то ложусь, хватаю в руки одно, другое…

В итоге опять у окна. Смотрю на темные улицы, изредка освещенные фонарями, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и даже вижу часть. Где-то там Волчок. И снова я проваливаюсь в трясину беспокойных мыслей.

Отец ведь сказал ему… Тогда почему он бездействует? Струсил? От этой мысли в горле неприятно сводит, и я накрываю его ладонью. Злюсь ли я? Если честно, в данной ситуации только на отца. По крайней мере, пока что только на него. Потому что влез туда, куда не имел права, и тогда, когда я не могла даже хоть немного отстоять себя.

Да и вообще, как бы там ни было, не он должен был сообщить Ярцеву! А зная, как отец к нему относится, страшно представить, что он ему сказал. Ярцев даже ключи свои не ищет. В части ночует? Настолько не хочет видеть?

Стук в дверь вырывает меня из мыслей, и я оборачиваюсь одновременно с чеканным:

— Разрешите?

Но вопрос, видимо, риторический. Незнакомый мне молодой солдат уже стоит в палате, улыбается, бубнит что-то там «здрав… желаю», отдает честь, будто перед ним командир какой-то. А я в непонятках вообще.

А он не торопится. Стоит, лыбится. Чего пришел-то?

Неловко улыбаюсь ему в ответ. Кутаюсь в шаль, которую мне мам Альбина подарила. В больничной сорочке не совсем комфортно перед незнакомым мужчиной.

— Вы что-то хотели? — вежливо все же решаю уточнить.

Он оживает, слишком быстро заполняя пространство своими движениями. Подходит суматошно как-то. Достает из кармана…

— Это вам.

Смотрю на протянутый мне телефон.

Простой. Кнопочный.

Озадаченно верчу его в руках, потом поднимаю взгляд на солдата.

— Он позвонит вам.

Поднимаю вопросительно брови.

— А… кто — он?

— Ну, это самое. Ярцев. Кто ж еще.

Действительно.

— Разрешите откланяться.

Киваю немного растерянно.

— Аха…

Солдат отдает честь, делает шаг назад, резкий разворот и почти выходит, но тут же чертыхается и дает заднюю.

— Чуть не забыл. Это тоже вам.

Опять подходит и вытаскивает из-за пазухи… ананас. Очень осторожно беру его в руки к телефону и держу, как гранату, бормоча спасибо, но солдат уже выходит, оставляя меня одну в полнейшем замешательстве.