Книга Жестокое сердце офицера, страница 142 – Маша Демина

— Помощь всю, что могла, оказала в здешних условиях, — продолжает она, гремя бутыльками на столе. — Капельницу только поставила, смотри, чтобы не дергалась. Температуры пока нет, но через несколько часов воспаление разгонится и она вполне может подняться. Ждем, как пурга стихнет, и будем вызывать вертолет. Ей дальше с нами нельзя.

Я молча киваю, сглатывая ком в горле.

— А вы не могли бы… — прошу я, бросая на женщину невидящий взгляд, — оставить нас на пять минут. Пожалуйста.

Женщина ерошит короткую стрижку, тяжело вздыхает и поднимает с другой раскладушки бушлат.

— Да хоть на десять. Я кофе собиралась попить. Но чтоб без фокусов мне тут. — Она лениво накидывает бушлат. — Я в общей палатке буду. Проверяй грелки под одеялом. —

Нахлобучивает шапку.

— Как остынут, нужно заменить.

Шаркая сапогами, женщина выходит из палатки, приоткрывая полог и впуская порыв морозного воздуха внутрь.

Поворачиваюсь к спящей Жене с тихим свистящим дыханием, взгляд скользит к руке с системой капельницы, кисть обмотана бинтами, и я не рискую прикоснуться. Боюсь даже дышать громко, чтобы не спугнуть ее хрупкий, навязанный лекарствами сон.

Сжимаю кулаки и поднимаюсь взглядом к лицу, кожа натянута до прозрачности, на щеке запекшаяся корочка от ледяного ожога.

Сердце болезненно грохает в груди. Мысли путаются. И чего я просил оставить нас наедине? Чтобы что? Сидеть и тупить в очередной раз?

А что толку? Все равно спит. Не услышит. А может, так будет даже легче… собрать всю мещанину в груди и голове во что-то членораздельное. Прорепетировать хотя бы.

Пока мозг штурмует накаленные эмоции, пытаясь их переработать, направить в нужное русло, пальцы сами тянутся к свисающей волнистой пряди.

Ловлю ее, медленно перебираю между подушечками. Волосы спутанные от ветра. А я распутываю. И язык мой тоже распутывается… Сам по себе.

— Вот куда ты вылезла? Дурочка… Если бы с тобой что-нибудь случилось… я бы не простил себе. Больше не надо так. Пожалуйста.

В ответ мне достается тишина с ее неровными вздохами, будто потряхивает бедную. И мне хочется сгрести ее всю и в себя. И это было бы вместо тысячи слов. Она бы почувствовала все. Я бы очень постарался, чтобы каждый удар моего сердца вдолбил в нее, сколько места она в нем заняла незаконно быстро.

Да мля, одного взгляда было достаточно. Но, если бы не ее настойчивость, может, и не было бы сейчас ничего. Осталась бы она вся такая парящая в моей фантазии, там, где и стоило ей остаться. Чтобы не столкнуться с долбоебизмом отмороженного в чувствах лейтенанта.

Другой бы ее купал в сладких речах. И у этого другого не было бы ебанутого бэкграунда. И правильно бы все у них было. Без напряжения в двести двадцать, готового рвануть при малейшем неверном движении, а мы только и делаем, что оступаемся, и итог: троит, как от землетрясения, и не получается остановиться.

— Ты прости меня. За то, что прогнал тебя. Я просто не готов был потрошить свое прошлое, понимаешь? Не знал, как ты все воспримешь и не изменится ли ко мне твое отношение. Я и сейчас не готов, но попробую, пока ты спишь.

Мои потрескавшийся губы дергаются в невеселой ухмылке, отчего трескаются еще сильнее, и я чуть морщусь, слизывая капельку крови.

— Я… блядь. — Дергаю головой, сильнее сжимая прядь ее волос в руке. — То, что ты услышала тогда, когда я был в больнице у матери…