Книга Ловушка памяти, страница 76 – Лора Кейли

Джереми бегал от входной двери к комнате и обратно. Никто из них не носил масок, на всех троих она смотрела, выпучив глаза, и уж точно могла сообщить полиции, как выглядел каждый.

— Что делать-то, черт возьми? – кричал Пикассо с дрожащей пушкой в руках.

— Не ори, – цыкнул на него Тони, складывая найденные в комоде деньги в свое портмоне, – сейчас все решим.

— Что решим? – не понял Джереми, отойдя от входной двери.

— Ты где должен стоять, Дохлый? На стреме? Вот и стой!

Пикассо и Джереми переглянулись. Никто не хотел того, что задумал Тони. Девушка плакала и мычала – ей заткнули рот шарфом после того, как обнаружили здесь.

— Пожалуйста, давай просто уйдем, Тони. – Джереми взял его за плечо. – Я уверен, она никому не скажет.

Девушка истерично закивала.

— Вот видишь?

— Я лишь вижу, что ты ни хрена не понимаешь, Джей-Джей. – Тони взял в руки подушку и сжал ее; кулаки его налились кровью, как и глаза, как и все лицо. – Форс-мажоры случаются, – сказал он сквозь зубы и подошел к жертве. – Не впервой.

Глаза девушки наполнились страхом, он был виден через ее слезы – и через слезы Джереми, который никак не мог перестать на нее смотреть.

Тони приближался к несчастной. Она отпрянула, но лишь ударилась головой о стену, к которой был приставлен стул. Тони остановился на секунду – секунда эта показалась вечностью для всех, кто смотрел на него, – а после выдохнул и опустил подушку на пронизанное ужасом лицо.

Девушка сначала кричала, потом вырывалась, тряся связанными руками и ногами, а после обмякла, затихла, да так и осела на стуле. Тони убрал подушку; волосы, что примагнитились к ней, медленно опадали на лицо убитой, закрывая его бездыханную бледность. Джереми смотрел на неподвижное тело, которое еще секунду назад было живым, и не мог поверить, что он здесь, что он с ними, в этой самой квартире, во всем этом дерьме. Он вдруг вспомнил себя на крыше, как стаскивал дрожащего Тони по скрипучей водосточной трубе, как тот дрожал и цеплялся за выступы, за выпирающие крепления и кирпичи, боясь потерять свою никчемную жизнь. Каждая жизнь в этой комнате была никчемной – может, кроме жизни этой несчастной. Лучше б он не возвращался за ним… Сколько раз, избегая любого кошмара, Джереми нарывался на что-то пострашнее! Говорят, за добро воздают добром, вспомнил он слова матери. Ни за что никому не воздают, и нет того, кто воздаст, – по крайней мере, рядом с Джереми его никогда не было.

— Чего встал, пошли давай, – хлопнули его по плечу.

Джереми вздрогнул и пришел в себя – если в тот момент его еще можно было назвать собой; он давно не помнил, кем был. Тони осторожно закрыл дверь, так же тихо, как и открыл, и, перепрыгивая через две ступени, сбежал вниз. Его длинные ноги ничуть не дрожали, лицо было твердым и спокойным, не то что лицо Джереми – по нему гулял нервный тик, от щеки к правому веку и обратно.

Кто ее теперь найдет и когда и был ли у нее кто-то – Джереми не знал. Он вообще не хотел ничего знать ни о ком.

Они молчали, когда спускались по лестнице, когда выходили из дома и садились в машину, когда увидели недоуменный взгляд Здоровяка.

Мотор загудел, испуская тарахтящие звуки; свистели колодки, пыхтела выхлопная труба, то и дело испуская черный столб дизельного перегара. Дом несчастной находился за городом, к нему они ехали пару десятков миль мимо густых лесов и широких кукурузных полей. Мимо них они пробирались и сейчас. Джереми смотрел на закатное солнце, которое уже четверть часа освещало заостренные листья, шелестевшие зеленью, пахнувшие дождем и светом; весь день пропитался им. Джереми высунулся в открытое окно и, щурясь от пробегавших по лицу лучей, вдыхал свежий воздух. Он заглатывал пыльный ветер, и не было в нем никогда столько свободы, сколько было сейчас. Он будто дышал свободой, будто хотел ею быть. Далеко уходило поле, забирая с собой засвеченные побеги исчезающих в солнце посевов. И горизонта не видать.