Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 87 – Владимир Короткевич

Так и не вспомнил. А на меня, на надгробие, на ксендза и всех других глядел деревянный древний святой мученик Себастьян, пронзенный многочисленными стрелами, который, казалось, не умирал, а находился в состоянии высшего, из всех известных, человеческого экстаза.

Делать мне пока было нечего, и я начал бродить по деревне, тем более что было тепло и роскошная, еще не запыленная первая листва прямо светилась, словно в середине каждого дерева был запрятан сильный театральный фонарь.

Однако я и так затянул «проповедь». Поэтому позвольте пунктиром. Увидел я «ковбоя» Змогителя, который спускался с Белой Горы со Сташкой и – это меня почему‐то приятно поразило – ватажкой детей. И все же я угрюмо изрек:

— День школьный. Время школьное. Почему вы здесь?

— Свободных было четыре часа, – улыбнулся «ковбой». – «Окон» наделал завуч, черт такой. Пошли на раскопки. Стихи читали.

— И не нагорает?

— Еще как. Но ведь что из них вырастет, если такого порой не делать?

— А вы?

— А мне бока не покупать. Как всем, кто на «игрище, где… гудят в контрабас».

— А откуда вы? – спросила Сташка, и я обрадовался.

— Из костела. Что такое там ксендз?

— Бог его знает, – сказал Михась. – Мне кажется, здесь все какие‐то… Гм. Весь какой‐то помешанный на ходах, на катакомбах под замком… Дети, куда?!

Они, действительно, полезли было через шаткие дубовые перила чуть ли не в речушку, которая здесь разливалась небольшой заводью. А к нам подошли Стасик и Василько Шубайла. И Стася гладила их по уже сейчас выгоревшим на солнце головкам. А я вдруг ощутил, как это было бы приятно, если бы это мои да ее. И одновременно осознал, что с ней, которая значительно моложе меня, это невозможно. О другом надо было думать. И поэтому я спросил:

— Стасик, а где те подземные ходы?

— Немного знаем. И дед немного знает. И ключ был у деда, да он потерял. А может, ксендз забрал. Но туда можно и через дырку, и через провал, где дойлид ^[85] лежит.

— Какой?

Змогитель слышал конец разговора, возвращаясь (выполнил принцип белорусских будочников, который, по словам Глеба Успенского, звучал: «тащить и не пущать»).

— Да байки, – сказал он. – Говорят, что, когда те – Валюжинич и Ольшанская – собрались убегать, зодчий их предупредил: «знают, следят».

— Почему так?

— Говорили – был любовником сестры Ольшанского. Ну и… черт их знает, тайны людских сердец.

— Ну, с ними неизвестно что случилось, – сказал я. – А с ним?

— Говорят, сорвался с обледеневших лесов. И та сестра залила в корсте ^[86], в колоде, его труп медом и отвезла, чтобы сделали мумию. И до сих пор он там, в склепе, среди других Ольшанских лежит. А она так незамужней и умерла.

— Значит, не сам Ольшанский был учредителем этого костела?

— Люди говорят, сестра. Но это те же «шведские курганы» да «французские могилы». Записан – он.

И тут я все‐таки задумался. Почему он, тот Ольшанский, считается основателем, строителем всех костелов в окрестностях? И этого. Подозрение – нехорошая вещь, но тут оно снова тронуло мою душу. Ежели ложь в этом, значит, мог соврать и на суде, когда давал клятву на Евангелии, что беглецы – живы.

Простившись с ними, я закурил (много я начал курить) и зашагал через проломы к единственным вратам замка. Вечерний апельсиновый свет ложился на молодую листву, и замок среди этой роскоши казался гадкой, но и красивой (а ведь так действительно бывает) жабой меж цветов. Вошел во врата и увидел на каменной глыбе ксендза с блокнотом в руке.