Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 43 – Владимир Короткевич

Я долго думал над тем, использовал ли мой человек такие буквы, как «зело», «i десятеричное», «фита», «ять» и т. д. И решил, что не использовал. Вместо них вполне возможно употребить обычные з и ф. А ему надо было предельно упростить свое дело.

Таким образом, составленный мной «алфавит шифровальщика» приближался к современному белорусскому алфавиту, с тем исключением, что в нем не было букв э (ее в то время вообще не было) и, конечно, ў. Ведь кирилловский алфавит обходился без нее, и мы даже не знали бы, существовал ли такой звук в нашей тогдашней фонетике, если бы не косвенные предположения и не белорусские книги, которые писаны арабским шрифтом, имеющим и дз, и мягкое ць, и много других вещей подобного рода.

Зато, после размышлений, я включил в алфавит букву ш (шта), довольно распространенную в тогдашних текстах. Следовательно, у меня получилось тридцать букв, или два раза по пятнадцать.

На одной стороне были такие буквы (я, конечно, даю их современное написание, а не вычурное тогдашнее).

И больше ничего до самого конца всей шестидесятитрехсантиметровой полосы. Я подставил буквы.

«Як латін…» («Как латин…»). Кое-что складывалось. Но почему только это? Написал, потом передумал и перевернул ленту? Может быть.

Первая буква на обороте щ. То есть е. «Как латине». И тут хорошо. Пя– значит ра. Что ж они ра? Пако етнас? Глупость, пан мой голубчик! Но вот десятая строка хмнв Finis подходит – кутъ Finis. «Как латине рекут Finis». Что ж, это человек еще и тут шифровал? Писал первую строку, десятую, двадцатую, а потом заполнял промежутки другими строками? Но двадцатой строкой было какое‐то дурацкое анi ы б. Это я обезьяньей своей частью подумал расшифровать все с маху.

Когда я перевел литорею на обычный, нормальный человеческий язык, на полосе появилось такое:

Первая половина ленты:

Вторая половина ленты:

Вопрос первый: почему писал наискосок? Вопрос второй: почему пергамент весь носит следы прежней измятости и, сям и там, пятна от клея? Вопрос третий: каким методом записи пользовался тот человек?

Вот слово «капь», старая мера веса. Оно повторяется. Понятно, что эти строки должны быть рядом, ведь скорее всего здесь перечисляется что‐то. Но между словами капь зта (золота) и капь срла (серебра, так как на старобелорусском было «срэбла») не десять, а одиннадцать строк. Нет, это снова не то. Ты опять едва не двинулся по легкой дороге. Опять. И потому опять накажи себя тяжелым трудом, человек.

Думай, хлопец! Как бы ни казалось, что смысл легок, думай. Думай! Шевели мозгами! Почему полоса измята? Почему наискосок? Почему пятна клея, белые куски, почему не смят именно тот конец, на котором те, единственные на всю вторую сторону, буквы?..

В книжном шифре есть слова: «…сложи змеею, лестницею, дымом… Сложи сначала все целое вокруг меди».

И тут меня как осенило. Я вспомнил один средневековый белорусский способ пересылки тайных писем. Два военачальника, дипломата или заговорщика заранее делали себе два предмета одинаковой формы. Каждый имел при себе один из них. Если надо было переслать донесение, один из них наматывал на свой предмет полосу бумаги, длина и ширина которой были заранее оговорены. Потом текст писали вдоль этого предмета. Потом полосу разматывали. На размотанной ленте ничего нельзя было понять, так как слова, части слов, даже буквы были сейчас в самых разных ее концах. Получивший донесение накручивал его на свой предмет под заранее оговоренным углом… и читал… Гонец не знал содержания. Случайно попав в руки врага, он ничего не мог выдать. Все, даже злые неприятели, знали это, и происходило такое не из-за недоверия к гонцу, а просто чтобы человека не мучили напрасно.