Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 36 – Владимир Короткевич

— Так, может, не разобрались? – спросил врач. – Увидели, что большие, в глаза бросаются – ну и взяли.

— А почему тогда не взяли еще чего? – сказал вдруг «штатский». – Вот. Деньги. И много что‐то денег.

Денег было восемьсот двадцать рублей.

— Может, спешили? Не знали? – спросил Клепча.

— Это барыги по искусству, – пояснил я. – Хоть кое-что, да понимают. Не взяли бы они этих картин. Может, другое. Может, что не ценил, то и продал. Ему для жены были нужны деньги.

— Не исключено, – сказал Щука. – Пускай наши поищут по антиквариатам.

…За окном уже лежали сумерки, и мы собирались идти, когда зазвонил телефон. Клепча снял трубку.

— Так… Так… Спасибо вам.

— В чем дело? – спросил Щука.

— Звонили от нас. Юлия Пташинская умерла пять дней назад…

Вид у него был на удивление значительный. Он смотрел на меня.

— …и как раз в предполагаемый день смерти мужа. Любо-пыт-но… Может, и картины… для отвода глаз.

Румянец бросился мне в щеки. Лишь теперь я понял, как можно расценить все это нелепое, страшное стечение обстоятельств.

— Слушайте, Клепча, не будьте скотиной!

— Ну-ну!

— Он прав, Якуб, – сказал Щука. – Это был лучший его друг.

— Единственный и навсегда, – глухо уточнил я. – И я до конца жизни работал бы только на хлеб, лишь бы выбить для него еще год жизни. А если вы считаете, что я такое чудовище, которое может брата за грош убить, то знайте: тут нет ничего, что после смерти Марьяна не должно было бы быть отдано музею на его родине.

— Кто это знает? – уже тоном ниже спросил Клепча.

— Я это знаю. Так что если уж я тут чем‐то и разживусь, так это двумя собаками. С моими разъездами в этом совсем нет надобности, но я их не брошу, я их буду держать, пока не умрут… в… память…

У меня все давило в горле от обиды и от неприязни к этому человеку. Спас меня Щука, иначе это черт знает чем могло закончиться.

— Берите собак и несите в машину, – буркнул он. – Помоги, Клепча. И замолчи наконец, холера на тебя… Извини, Космич, я сейчас заброшу вас домой. Квартира будет еще несколько дней опечатана. Потом получишь ключ, чтобы это ликвидировать. Я достану вам машину, чтобы перевезти все это, как завещал покойный.

— Покойный, – повторил я. – Значит… нет надежды, что не он.

— Нет, – подтвердил Щука. – К сожалению, нет.

Когда мы с ним доставили ко мне собак – Эльма так и не проснулась, и я тащил ее на руках, тяжелую, как теленок, – он отпустил машину и вдруг сказал мне:

— Там рядом с рестораном у вас что, кафе? И садиться не надо?

— Не надо. И за мной еще долг чести.

Он молча повел меня под руку. И только когда мы уже стояли у стойки и прихлебывали кофе с коньяком, отозвался неожиданно мягко:

— Плачет душа? То‐то же, я это знаю. Сам дважды переживал такое… Так вот, Антон, если что‐нибудь вспомнишь, если что‐нибудь найдешь – ты Хилинскому скажи. Мы ведь друзья, он меня проинформирует. – Вздохнул: – Я ведь знаю, мало радости человеку, да еще впечатлительному, таскаться по нашим учреждениям.

Положил мне руку на плечо.

— А на Клепчу, парень, не сердись. Он еще молод, глуп, жестковат, от молодости. Зарывается, как щенок-выжлец. Жизнь его не била, не ломала. Вот ломанет, как нас с Адамом, будет знать цену доброты и доверия к тому, к кому следует. Убедится, какое это облегчение, если никто другой раз не бьет тебя дубиной по голове.