Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 24 – Владимир Короткевич

Она приникла к моим губам холодными мокрыми губами и, когда они потеплели, с трудом оторвалась.

— Прощай. Бог с тобой. Прости.

Хлопнула дверца такси. Последний раз вскинулась за стеклом рука в белой перчатке. Потом машина рванулась, обдав мои ноги мокрым коричневым снегом.

…Все во мне плакало, и не столько от любви, сколько от потери. Неизвестно зачем я зашел в кафе «Космос», выпил там у стойки бокал коньяка, потом пошел гулять по улицам, нащупал в кармане смятый конверт письма к отцу и бросил его в ящик, долго сидел на мокрой скамейке и бесцельно смотрел на радужные пятна фонарей в черных обледеневших ветках. Потом снова выпил у стойки в кафе. На этот раз вина.

…Пуще смерти было возвращаться в пустую квартиру, которая еще пахла ей. И потому я, сам не зная как, нажал звонок на двери Хилинского.

Он отворил мне дверь, обвел глазами и, пожалуй, немного испугался.

— Заходи, – пригласил он. – Выпьем чего‐ нибудь? Ну, конечно, выпьешь. Сбрасывай пальто. Я сейчас.

Как Марьяна выживали из комнаты статуи и иконы, так «полковника» (а может, он и не «полковник» был, а настоящий «Абель в отставке», черт его завяжет человеческие языки) выживали из комнаты книги. Два только небольших простенка были свободными от них. Перед одним стоял на столике эпидиаскоп (Хилинский увлекался снимками на слайды, добывал каким‐то чудом немецкую пленку «Орвоколер» и этот простенок использовал, чтобы демонстрировать себе самому снятое). Сейчас возле столика с эпидиаскопом лежали пластмассовые рамки, ножницы, валялся дешевый диаскоп, змеями извивались пленки. Все прямо на полу, на ковре.

Во втором простенке, над тахтой, висел портрет в овальной раме. Писанный в старой манере. Даже лаком покрытый. Портрет прорван возле нижнего закругления рамы: рваная рана, кем‐то грубовато зашитая и по-любительски закрашенная. На портрете женщина в черном с красным платье. И сама чернявая, очевидно южного типа.

Всегда, когда я заходил к Хилинскому, меня удивлял этот портрет. Никогда мне еще не приходилось видеть такое значительное женское лицо. И такое красивое одновременно. Глаз не оторвешь. И полуоткрытый рот, и гордый нос и лоб, и вся эта нежно-горделивая, совершенная стать. О, Господи мой Боже!

Хилинский прикатил столик на колесиках, перегрузил с него на другой, круглый, стеклянный, начатую бутылку виньяка, лимон, прессованный в колбасу грузинский инжир.

— Ну, чтоб перевелась беда.

Выпили.

— Да что с тобой, в конце концов, хлопец? Ректора под три дьявола послал? А?

— Нет. А следовало бы.

— Калеку побил? В дочь архиерея влюбился?

— Какая ж у архиерея дочь?

— Ну что еще? Троцкого на лекции случайно процитировал?

Я молчал.

— Ага. Ошибочно зашел в однотипную с твоей квартиру, молока попил и, полагая, что дома, провел время с чужой женой, как со своей. Света не хотел включать. А все – однотипное.

— Да, – согласился я.

И тут он понял, что я не шучу. А я, сам не зная почему, рассказал ему всю эту историю. Конечно, без фамилий. Конечно, изменив все, что возможно изменить.

— Досадно, – отметил он. – Но что ж поделаешь? В дальнейшем узнай обо всем, прежде чем бросаться, словно в омут головой. Страстность эта наша глупая, белорусская! А ты, раз уж так случилось, предложил ей пойти с тобой?

Я ответил, как оно было: