Книга Чёрный замок Ольшанский, страница 13 – Владимир Короткевич

— Сам начал.

Себе он налил на донце.

— Ты не сердись, – словно оправдываясь, сказал он, и лишь теперь я заметил, что на его ногтях голубой оттенок. – Немного – это не вредит сердцу. Наоборот, полезно. Все врачи говорят. Кроме того, мне скоро ничего не будет вредно.

— Ну-ну, – не выдержал я.

— Сам момент, пожалуй, не страшен, – задумчиво продолжал он. – Ожидание – вот что дерьмо собачье. Собачье предчувствие беды.

Эльма и Эдгар внимательно смотрели на него, порой переводя на меня взгляд.

— Как вот они. Представляешь, сегодня под утро выли около часа. Никогда в жизни такого не слышал. И не дворняги ведь они, а псы цивилизованного века… Удастся ли нам с тобой еще в рыбку? Поедем, когда чистая вода будет?

— А как же.

Всю жизнь буду корить себя за свой тон во время того разговора. Словно чувствовал, как человек внутренне вздыхает: «О-ох, пожить бы», а сам в это время отвечал, тоже внутренне: «Не ной, парниша, все хорошо».

— Показывай книгу, – предложил я.

Мы держали том на коленях и медленно листали страницы. Подбор этих трех переплетенных в одну книг был странным, но мало ли странного совершали люди той поры. Их логика трудно дается нам. Переплел ведь неизвестный монах в одну тюрьму из кожи: «Сказание об Индии богатой», «Сказание о Максиме и Филлипате» и «Слово о полку Игореве».

«Евангелие» Слуцкого. Очень редкая вещь, но ничего особенного. «Статут» 1588 года. В самом деле, первая печать, насколько я мог судить (сколько бы «Статут» ни перепечатывался – год ставили тот же, 1588‐й). Но с инициалами «Евангелия» Тяпинского было действительно любопытно.

Печать этой книги отличалась строгостью. Каждый лист жирно, поперек, словно перерезан пополам. На верхней половине страницы старославянский текст, на нижней – старобелорусский. Сухой строгий шрифт, ничего лишнего. И вдруг, среди этой протестантской пустоты, я увидел чудо – заставки и инициалы, цветущие маками, серебром и золотом так, что глазам становилось больно. Цветы, стебли, воины, кони – все стремилось в ярком, вычурном, радостном полете со страницы на страницу.

— Язычник, – заявил я. – Откуда такое чудо?

— Вот надпись.

Надпись на обороте обложки была, видимо, из чернильных орешков и камеди: рыжие чернила выцвели. XVI–XVII века. Самый канун яростного натиска Польши. Но я не мог оторвать взора от цветущего заливного луга, и мне не хотелось вглядываться в путаную рыжую вязь.

— Ты не ответил. Так все‐таки откуда?

— Ольшаны.

— Что‐то слышал, но смутно. Где?

— Исто-рик. Местечко… Километров тридцать от Кладна… Князьям Ольшанским принадлежало. Гедиминовичи. Очень древний белорусский род. Многочисленные имения по Неману и Птичи, несколько собственных городов. Постоянно высокое положение. Подкрепляли тем, что королям города дарили.

— Помню, – пришло мне в голову. – Это ведь один из них Голаск – городок Жигимонту Августу «подарил», а тот его «подарил» Яну Хадкевичу.

— Так.

— И это один из них в междоусобицу Свидригайлу в плен захватил.

— Из тех, – подтвердил Марьян с некоторым удовлетворением, что вот, мол, и друг не ногой сморкается. – А те Ольшаны их майорат и испокон веков им принадлежали. С бортными деревьями, и деревнями, и речками, бобров чтобы загоняти.

— И каждого пятого бобра себе, – начал хулиганить и я, – а остальных пану или себе подчревье от каждого бобра.