Книга После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых, страница 66 – Нина Тимолаева

Когда они вошли, он посмотрел не на толпу свидетелей.

На Кайра.

И только потом — на неё.

— Леди Вэр, — произнёс старший судья, сухой седой мужчина с тяжёлым перстнем на руке. — Вы просили не просто о защите дома, но о полном разбирательстве по северным спискам, закрытым под военным покровительством. Понимаете ли вы, что отныне речь идёт уже не только о споре за землю?

— Понимаю, — ответила Селена.

— Генерал Рэвенхарт обвиняется в незаконном сокрытии людей, использовании северного объекта для внесудебной изоляции и расправы, подмене ведомостей, а также превышении военной власти. Это обвинение поднимет против него не только Совет, но и его собственную кровь, если вина будет доказана. Вы готовы довести дело до конца?

Вот оно.

Не просто публичный позор. Не просто снять с него мундир. Драконий суд означал удар по самому основанию его имени. Если вина подтвердится, Арден потеряет не только должность. Он перестанет быть тем, кем строил себя всю жизнь.

Селена почувствовала, как в зале становится холоднее.

— Да, — сказала она.

Арден не шелохнулся.

Только в глазах у него стало темнее.

Суд начался с документов.

Копии из белого крыла. Старые реестры. Приказ о «временном содержании свидетелей». Пометы Эвелин. Показания Орлена Даска. Частные распоряжения Ардена, которые Эдрик вынес против собственного командира. Бумаги переходили из рук в руки, ложились на каменный стол, звучали сухими строками, и с каждой новой строкой в зале крепло то тяжёлое молчание, которое бывает, когда люди уже не сомневаются, виновен ли человек, а начинают понимать цену его вины.

Потом вызвали Орлена.

Старый писарь вошёл в белый круг так, будто шагал не по камню, а по собственной могиле. Но заговорил ясно. Срывался, путался, задыхался — и всё же шёл до конца. О переселённых семьях. О детях, записанных как «утраченные». О приказах не задавать лишних вопросов. О том, как северный объект всё чаще использовали не ради приюта, а ради исчезновения.

Потом вышла Иара.

И вся зала изменилась, когда она назвала своё имя.

Не потому, что её слова были громче остальных. А потому, что эта женщина, много лет прожившая в доме как тень его памяти, вдруг встала в самом центре чужой власти и спокойно сказала:

— Меня не должно было быть. Но я есть.

Она рассказала о матери. О дороге. О том, что помнит не всё, но помнит достаточно, чтобы узнать в бумагах собственную пустоту — то место, куда её однажды уже списали. И когда замолчала, в зале уже никто не смотрел на неё как на страшный слух с границы.

Смотрели как на доказательство.

Рем говорил жёстко, как рубил доску. Лара — тише, но от её тихого голоса некоторым стало неловко сильнее, чем от любых выкриков. Один за другим поднимались те, кто раньше не осмеливался даже назвать себя вслух.

Арден слушал.

Иногда поднимал взгляд на очередного свидетеля. Иногда — на судей. Иногда — на Селену. Но лицо его оставалось почти неподвижным. Только один раз, когда Лара заговорила о детях, у него дрогнула рука.

Эдрик выступил после свидетелей.

И вот тогда треснуло то, что ещё держалось на старой верности.

Он не оправдывался. Не говорил красиво. Только перечислил приказы, даты, перемещения, распоряжения, которые видел сам. И в конце, когда зал уже знал больше, чем хотел бы знать, произнёс: