Книга Ведьма для Несокрушимого, страница 71 – Лена Тулинова

А Эйви, ощущая сосущую пустоту во всём теле, медленно съела предложенную кашу и поплелась в лачугу, которую им с Азенальдом выделили в деревне, и легла рядом с рыцарем. Он вроде бы спал. Эйвилин уткнулась лицом в забинтованное плечо, и Азенальд немного подвинулся, давая ей место на лежаке. Как хорошо было лежать рядом с ним!

Если б ещё не выражение жертвенного агнца на лице в тот миг, когда он согласился переспать с нею! Как же противно было видеть его! А ведь Эйвилин почти показалось, что Азенальд изменился… и что он её тоже любит.

Сейчас, в темноте, лиц видно не было. Только слышалось ровное дыхание. От тела шёл лёгкий жар – невзирая на все усилия Эйвилин, до конца лихорадка так и не оставила рыцаря. Ведьма, однако же, не стала применять к нему свою магию, просто склонила голову на плечо – осторожно, чтобы не причинить боль.

И прошептала:

— Всё-таки ты черствый чурбан и ужасная дубина. Когда же ты уже поймёшь, что я люблю тебя?

Сама не зная, хочется ей или нет, чтобы Азенальд это услышал. Замерла, когда его дыхание самую чуточку сбилось и сделалось чаще и глубже. С трудом перевела дух, когда тяжёлая рука обняла за плечи. Но больше – ничего. Азенальд, видно, спал крепче, чем она надеялась.

* * *

Утро заявило о себе так скоро, что Эйвилин поначалу даже не поняла, что оно наступило. Ей не хотелось открывать глаза и даже шевелиться, но она поняла, что рыцарь проснулся: заворочался, заёрзал и вдруг… склонился над нею и поцеловал в сомкнутые веки. Сначала в одно, потом в другое. Эйви почти перестала дышать, но не двигалась. Губы, тёплые и сухие, коснулись носа, скользнули по щеке к уголку её рта, замерли там – не прижимаясь по-настоящему, но и не отстраняясь.

Сердце застучало так, что Эйви подумала: ну вот, теперь-то Азенальд услышит этот заполошный звук и поймёт, что она не спит. Оно то проваливалось в яму, то грохотало, будто водопад, срывающийся со скалы в бездну! Щёки запылали, будто Эйвилин снова было шестнадцать и она тайком целовалась с соседским отпрыском. Но Азенальд как замер, касаясь уголка губ, так и не решался больше ни на что. Досадуя и сердясь на его нерешительность, Эйвилин чуть разжала губы и непроизвольно подалась вперёд.

Ох, Блистающий, как бы ей хотелось, чтобы рыцарь впился в неё жадным поцелуем! Уж она бы ответила, ещё как ответила! Да она укусила бы его, недогадливого и глупого, дубину паклеголовую, ходячее святое писание, боящееся настоящих отношений с женщиной пуще своего бога.

Но Азенальд лишь тихонько вздохнул, пригладил Эйви волосы на голове и поднялся с лежака.

— Пора вставать… ведьма.

Забыл только добавить «проклятая» или «порожденная злом», чтобы всё вернулось на круги своя. Ещё бы вспомнил, что он её поклялся инквизиторам доставить!

— Зачем? – спросила она, так и не открывая глаза.

Услышала его шаги – вышел из лачуги, стал топтаться где-то во дворе. Ох, она совсем не подумала, он же так долго лежал… Эйвилин слабо улыбнулась, досадуя то ли на себя, то ли на Азенальда.

Во дворе её встретила большая кадушка колодезной воды и глиняный кувшин. Рыцарь уже умывался ледяной водой, с шумом и брызгами, нещадно моча бинты. На нём была надета чистая рубаха длиной до колен… и, кажется, всё. Смену одежды им вчера ещё притащили добрые селяне. И как же отрадно было, что они, в большинстве своем – добрые! Простые, чуть наивные, почти бескорыстные. Почти – потому что, как выяснилось, всё же надеялись на магию ведьмы. Она не стала теряться и бояться, как в первый день в этом мире. Попросту объяснила, что погреба от крыс не заговаривает и лепреконов не отваживает, а умеет исцелять и иногда провидеть. Селяне были и тому рады: в их края ведьмы и колдуны захаживали не так-то часто!